у нас планируют диверсию! — Эбсворт погладил ухоженную бородку. — У них есть данные, что некие лица хотят отравить наше пиво. Кстати, не знаете, какой сорт выбрали злоумышленники: «Баварское», «Пильзенское», «Столовое» или «Портер»?
Господин председатель все еще пытался шутить.
— А почему таким серьезным преступлением занимается сыскная полиция, а не жандармы или Охранное отделение? — вдруг спросил Малецкий.
— Мы расследуем убийство, которое привело нас к возможным исполнителям этой акции! — Ванзаров говорил жестко и уверенно.
— Вот что, господа, я вам скажу! Может быть, где-то такое и возможно, но только не на нашем заводе! — возмущенно ответил Малецкий. — У нас, извольте знать, порядок и дисциплина! Мы не какое-нибудь затрапезное товарищество Дурдина! Мы — «Калинкин»! Лучший пивной завод России! Самый крупный, самый современный! И хочу сказать, что у нас есть заводская полиция, которая неусыпно несет вахту! К тому же ни сегодня, ни завтра на заводе никого не будет. Забастовка-с! Вот так!
— Ну-с, господа, — Эдуард Егорович сложил лапки на круглом пузике, — что скажете?
— Я прошу выслушать наше мнение приватно, — сказал Ванзаров, не глядя на Малецкого.
— У меня нет тайн от Ивана Ромуальдовича! — заявил Эбсворт патетическим тоном.
— Как скажете, — Ванзаров медленно вздохнул, — дело касается Роберта Эдуардовича…
Сыщик замолчал, дав возможность председателю осмыслить услышанное. Он не хотел, чтобы о деле с младшим Эбсвортом знал такой неприятный тип, как Малецкий.
Эбсворт помрачнел.
— Извините, Иван Ромуальдович, что вас побеспокоил, — заискивающе сказал он. — Вы свободны! Езжайте домой, отдохните, все равно у нас до понедельника нечем заняться.
Малецкий недобро глянул на Ванзарова и, ни с кем не прощаясь, вышел из кабинета.
— Обиделся, вот досада! — пробормотал Эбсворт и тут же посмотрел на Ванзарова. — Что вы хотите сообщить мне о сыне?
— Скажите, Эдуард Егорович, ваш сын знаком с производством? Он бывает в цехах?
— Ну, разумеется! — Эбсворт удивился наивному вопросу сыщика. — Он мой наследник. Я ввожу его в курс дела. Роберт полностью освоил рецептуру, знает весь технологический цикл, прекрасно разбирается в финансах. Сейчас заканчивает коммерческое училище… Господа, может, наконец объяснитесь?
Ванзаров и Джуранский переглянулись.
— Еще один вопрос… У вас нет его фотографии?
— Конечно есть! — Эбсворт повернул одну из богатых фотографических рамок, стоящих на столе. — Вот, это мой дорогой мальчик, мой Роберт!
На салонной фотографии стройный юноша, лет двадцати, в идеально приталенном костюме, с модной стрижкой и усиками, элегантно опирался рукой на колонну из папье-маше. Обычный снимок дорогого фотоателье.
— Это тот, из номера! — склонившись к сыщику, шепнул Джуранский. — И заколка на галстуке — та же!
— Мне тяжело это говорить… — продолжил Ванзаров. — Но ваш сын, скорее всего именно тот человек, который бросит отраву в чаны с пивом.
Председатель откинулся на спинку кресла и добродушно улыбнулся.
— Господа, это невозможно! — спокойно сказал он. — Мой сын второй день болеет и не выходит из дому. Доктора прописали ему постельный режим минимум на неделю.
— А доктора уже нашли причину болезни? — спросил сыщик.
— Пока нет, но мы вызвали лучших специалистов!
— Он не может есть, пьет только чистую воду маленькими глотками, сильно ослабел и ни один врач не может понять, чем он болен… — печально проговорил Родион Георгиевич.
— Да… А откуда вам это известно? — тревожно спросил Эбсворт.
— Видимо, мы действительно ошиблись! — Ванзаров поклонился и вышел.
Он не мог сказать всей правды и торопился сделать то, что еще было в его силах.
К пяти утра, после тринадцати часов бесконечного допроса, жандармские ротмистры Дукальский и фон Котен выбились из сил. Они испробовали все, что было в арсенале Охранного отделения. И даже особый препарат, который официально не существовал и применялся в исключительных случаях, чтобы развязать язык особо упрямым подследственным. Но проклятая полька молчала.
Скоро она перестала ощущать боль. Валевска впала в глухой обморок.
Жандармы вынуждены были признать свое поражение. Девушку отволокли в соседнюю камеру и бросили на солому.
Хелена очнулась около восьми утра.
Она разглядела дверь камеры, доползла к ней на четвереньках и ударила локтем раза три.
Охранник Баландин быстро прибежал на стук и открыл окошечко.
— Чего
