К юной журналистке Галине Переваловой случайно попадают ключи – от какого замка, ей еще предстоит узнать. В тот же день с ней начинают происходить неожиданные и очень неприятные события, в результате которых она начинает догадываться, что просто так от ключей избавиться невозможно – слишком многие силы проявляют к ним интерес. Понимая, что волею случая оказалась в гуще криминальных разборок, Галочка призывает на помощь свою бабушку – несравненную, непобедимую и легендарную бабулю, которой не раз приходилось бывать в куда более опасных переделках.
Авторы: Зубкова Анастасия
пытаясь понять, где нахожусь. В голове зашевелились воспоминания о прыжке с козырька магазина и побеге на Ларочкину дачу.
Подо мной заскрипела кровать и я с трудом припомнила, как мы, добравшись наконец до Ларочкиного дома, сонно разбрелись по разным комнатам, не забыв, впрочем, примотать Серегу к кровати. Видимо, он сопротивлялся и призывал нас к человеколюбию, но это уже относилось к области предположений.
Зверски хотелось есть, все тело гудело и ныло, как после долгой тренировки в спортзале. То есть, я хочу сказать, что именно так и представляю себе подобные тренировки — ужасно полезно и невыносимо тяжело.
Постанывая, я спустила ноги с кровати на теплый половик. Где-то далеко лаяли собаки, а на первом этаже хлопала плохо прикрытая ставня. Я босиком протопала к окну и отдернула занавеску — шелестели травы и теплый ветерок ласкал мои щеки. Я зажмурилась и подумала, что этот картон, в принципе, не был такой уж отменной гадостью — на улице пахло буйным цветением, влажной землей и терпким дымом, ночное небо переливалось серебристо-синим бархатом, и хотелось улыбаться.
Я залезла с ногами на подоконник и некоторое время сидела, обхватив колени руками и вглядываясь в темную трепещущую листву. Внезапно я заметила какой-то блик в самой гуще огромного дерева, вплотную прилегавшего к забору, огораживающему территорию Ларочкиной дачи. Некоторое время я вглядывалась в даль, и все повторилась — снова забликовало. Послышался тихий шорох, словно кто-то устраивался на ветках поудобнее.
С тихим писком вскочила я с подоконника, схватила очки, водрузила их себе на нос и долго подслеповато вглядывалась в темноту. Бликов больше не было, шорохи стихли, и я почти уверила себя в том, что мне почудилась.
Медленно я отошла от окна. В голове не наблюдалось ни единой мысли, как обычно бывает, когда продрыхнешь весь день, и затемно откроешь глаза. Где-то в глубине дома слышались голоса, шаги, кто-то с жутким грохотом передвигал что-то тяжелое и жутко ругался. Я плюнула и бегом вылетела из своей комнаты.
В коридоре я наткнулась на заспанных бабулю с Катериной, которые бесцельно шлялись из стороны в сторону и бурно обсуждали, надо ли отвязывать Серегу от кровати, или он прекрасно полежит и так.
— Испанская инквизиция… -буркнула я, — может быть он в туалет уже хочет.
— Хорошо, -тряхнула головой бабуля, — Катерина бегом отвязывать этого полоумного, а Галка на кухню — чай ставить.
— А ты? -подозрительно спросила я.
— А я буду руководить, -ухмыльнулась бабуля и направилась на первый этаж.
Катерина пожала плечами и отправилась отвязывать Серегу, а я со вздохом поплелась за бабулей.
Некоторое время я плутала по полутемному первому этажу, считая острые углы, а потом где-то в глубине дома загорелся свет и послышался довольный бабулин голос:
— Ну, где ты бродишь? Шагай сюда!
И я зашагала.
На Ларочкиной кухне было светло и уютно. Под потолком металась сотня ночных мотыльков, отбрасывающих причудливые тени на теплые оранжевые стены, увешанные ажурными прихватками, различной кухонной утварью, гжельскими тарелками, связками жгучих перчиков и пасторальными картинками незабвенного пера Евгения Карловича. В углу кухни расположился солидный, пухлый диван, навевающий негу и томность.
Я зауважала Ларочку еще больше, если это возможно. По моему мнению, все люди делятся на две категории: к первой относятся те, кто ставит на своей кухне жесткие уголки, инквизиторские табуретки и пыточные стулья, а вторая категория силится всеми правдами и неправдами затащить на кухню диван, на котором будет удобно возлегать и философствовать. Возлегать и философствовать я любила, а потому к кухонным диванам питала известное расположение.
В дверях бесшумно возникли Серега с Катериной и замялись на пороге.
— Ну, друзья, -обратилась к нам бабуля, наливая воды в чайник, — считайте военный совет открытым. Катерина, что там в холодильнике?
— Минуточку, -Катерина с неподдельным интересом заглянула в большой, пузатый холодильник, возвышавшийся над всей обстановкой кухни, — посмотрим-посмотрим, — бормотала она себе под нос, — как интересно, — напевала она, — ну-ка, ну-ка… Что мы видим? Эх… — голос Катерины звенел от разочарования, — печенье «Юбилейное». Восторг…
— И все? -я подскочила к Катерине и вместе мы некоторое время созерцали арктическую пустоту и величие Ларочкиного холодильника.
— Тащите печенье, -коротко взмахнула рукой бабуля, — тоже мне, какие нежные. Как-то мы с твоим, Галочка, первым дедулей ели вареные кирзовые сапоги.
— И как? -с неподдельным интересом спросила Катерина, — долго вы их ели?
— Секунд шесть это длилось,
