Божий одуванчик

таяли на глазах. Шурочка ночевала в больнице, чтобы не видеть, как уменьшается число обитателей ее квартиры. Она старалась вообще не думать об этом, тем более, что смерть была повсюду. Умирали целыми семьями. Настал такой день, когда Шурочка осталась одна в огромной четырехкомнатной коммуналке.
Странно, но с тех пор она начала ночевать дома. Сама тонкая, как призрак, полупрозрачная и бестелесная, она не боялась теней людей, умерших в этой квартире, потому что чувствовала себя одной из них. Молчание стало основной симфонией того периода жизни Шурочки. Больше за всю жизнь она не будет так долго молчать. Шурочка спала в постели матери, проваливаясь в сон, как в глубокую пропасть, из которой было все трудней и трудней выбираться по утрам. Каждый новый день был тусклым и голодным — казалось, даже солнце голодает вместе с ленинградцами. Раньше вечерами, свободными от дежурств, Шурочка пыталась читать при свете лучины, а теперь она спала крепко и беспробудно, не забывая о голоде даже во сне.
Солдат пришел к Кате Воропаевой, дочери Шурочкиных соседей по квартире. Солдат был худой и изможденный, почти такой же, как Шурочка. Он был старше ее всего на пару лет, и он улыбался. Шурочка открыла ему дверь, а за ее спиной был кромешный холод, пустые стены и полная темнота. Он не мог сдержать улыбки, почему-то он твердо верил, что Катя была здесь и ждала его. Шурочка сказала, что Кати Воропаевой нет, а солдат спросил, когда она будет. Шурочка ответила, что никогда.
— Что теперь будет? Что теперь делать? -спрашивал Шурочку солдат. Она молчала. Оказалось, что солдату некуда идти, и Шурочка предложила ему чаю. Разумеется, чая у нее не было, но зато был кипяток. Она поила солдата из маминых чашек, а он угостил ее хлебом с салом и сахаром — у него тоже не было чая. Зато, у солдата были свеча и спички.
Весь вечер они говорили — как-то коряво, односложно, свеча была дрянная и коптила, Шурочка с трудом отвыкала от своего молчания, а солдат чувствовал себя не в своей тарелке. Потом Шурочка вдруг ощутила горячие слезы на своих щеках, и с изумлением поняла, что плачет навзрыд, впервые за долгое время. Усталость, боль, голод, страх, одиночество, молчание выходили из нее со слезами, а солдат смотрел на нее и внезапно обнял. Шурочка любила этого солдата назло страху и отчаянию, потому что она до одури намолчалась, потому что голод и смерть уже не пугали…
Когда Шурочка проснулась утром, солдата уже не было. Она завернулась в одеяло, протопала к окну и увидела на подоконнике полбуханки хлеба и банку тушенки. Это было началом новой Шурочкиной жизни. Она говорит, что тогда поняла, в чем ее призвание. Именно в то утро тихая и способная медсестричка раскрыла свое второе я и зажила в полном согласии с ним. Две совершенно разные жизни прекрасно укладывались в одну Шурочкину.
После блокады Шурочка продолжила свою профессиональную деятельность по двум избранным направлениям. Она поступила в медицинский институт, и стала элитной куртизанкой, как выразилась бабуля. Когда я начинаю возмущаться, что мне вечерний-то было трудно закончить, а Шурочка, обучаясь на дневном, еще в пучину разврата успела пасть, она смеется и удивляется, как при моей лени я во сне не устаю.
Гораздо забавней прошло знакомство Шурочки с моей бабулей. Впрочем, начиналась оно тоже не очень весело. Однажды Шурочка влипла в отвратительную историю: она оказалась наедине с полубезумным комсомольским работником, который уже успел подбить ей правый глаз, и не собирался останавливаться на достигнутом. Шурочка, неглиже сумела выскочить на лестничную клетку, однако комсомолец оказался куда проворней, побежал за ней, схватил Шурочку за волосы и потащил ее обратно в квартиру. Тогда Шурочка завопила изо всех сил, и на ее крик из соседней квартиры выглянула хрупкая девушка, ровесница Шурочки. Не успела Шурочка и глазом моргнуть, как эта девушка подхватила из своей квартиры первый попавшийся тяжелый предмет (а это оказался массивный табурет на кованых ножках) и двумя короткими ударами отправила двухметрового комсомольца в глубокий нокаут. Естественно, этой девушкой была моя бабуля. Шурочка с бабулей втащили бесчувственного комсомольца в его квартиру, забрали оттуда Шурочкины вещи и причитающийся ей гонорар, и бабуля пригласила Шурочку в свою квартиру, где обитала с моим вторым дедулей. Весь вечер девушки проговорили, и таким образом родилась очень крепкая дружба, длящаяся и по сей день. Шурочка говорит, что до сих пор не понимает, почему тот достопамятный комсомолец не стал мстить, а почтительно здоровался с бабулей, ее мужем и Шурочкой, которая стала их частой гостьей. Бабуля в ответ на эти слова довольно ухмыляется, но молчит. Я предпочитаю даже не думать о том, что сподвигло беднягу