Цель обманывает средства

безысходность? К тому же – такую безысходность, а? Сам посуди, ну что они там олицетворяют – бессилие всего человечества? Ты, именно ты, слушай внимательно, – голос ИскИна звенел. – Наших новых двигателей за глаза хватит на то, чтобы тараном вынести из воронки несчастный фрегат. Разгерметизация «Диане» не страшна, криобоксы сами по себе герметичны. Наша баковая броня даже не заметит этого удара, с момента постройки корвета «Диана» до момента постройки эсминца «Ревель» прошло сто пятьдесят лет, и обшивка стала гораздо прочнее после Первой Колониальной. Мы вытащим их оттуда, взяв их корабль на таран. Я просчитал четыре раза, все мои выкладки есть в файле «Диана» в общих документах. А теперь скажи мне, капитан запаса Экспедиционного корпуса Отто Лемке, ты готов их там бросить теперь, зная это все?!
Отто отошел к иллюминатору. По грубоватому лицу немца текли крупные слезы, он задыхался ими, не имея возможности ответить. Он уже был готов извиниться перед ИскИном за резкие слова и рад признать свою неправоту, просто не было сил. В ушах опять звучал голос Алекса фон Строффе «Всем, всем, всем. Мы погибли в гравитационной воронке», перемежающийся словами «Ревеля» «Мы вытащим их, просто взяв на таран». Отто не мог ничего сказать, он за несколько секунд почувствовал себя опустошенным на несколько лет вперед.
Заславский полюбовался на спину своего старшего помощника, уткнувшегося лбом в иллюминатор, потом перевел взгляд на инженера. Леон Аскеров сидел молча, наклонившись вперед, поставив руки на стол, сомкнув ладони в кулаки и уткнувшись в кулаки лицом. Молчал. Макс перевел взгляд на Урмаса Дирка и вдруг понял, что канонир смотрит на него, капитана, как на Господа Бога. В обычно невыразительном взгляде «новорусского» читалась мольба, немного наивная и почти безысходная. Он, не произнося ни слова, умолял своего капитана согласиться с просьбой бортового интеллекта.
И тут Макс понял, понял все. Дирк пролежал полсотни лет в криобоксе, когда реактор был заглушён и работа обеспечивалась только слабенькими накопителями, а реактор «Дианы» работает в одну сотую нагрузки, но работает. И если за столько лет ничего не случилось с реактором, ничего не случилось с криобоксами, ничего не произошло с самим кораблем, то… то «Ревель» прав. Оставить все как есть, ничего не предпринимая, – это святотатство и преступление. Преступление прежде всего перед самими собой.
– «Ревель», ты прав. Отто… Отто, зря ты так. Мы идем в систему Энджи, чтобы попробовать их вытащить. Не попробуем – сами себе не простим. – Макс озвучил решение, и Лемке бросился к нему через всю каюткомпанию. Подскочил, сгреб в охапку, чуть не задушил в объятиях и заорал, опять же во весь голос:
– Да! – И добавил, но уже без крика: – «Ревель», дружище, прости меня. Я не сразу понял тебя. Черт возьми, с нашим капитаном уже второй раз влипаем в подобную историю, и опять я сажусь в лужу. Видимо, слишком штампы сильны в башке. Прости меня, дружище.
– Я не держу зла, Отто, – ответил ИскИн. – Ни секунды не держал. Я тебя могу понять, правда.
– «Ревель», – поднял вдруг голову Аскеров, – а откуда ты все это знаешь? И почему так старательно собирал факты, просчитывал? Прости уж, но твоя личная заинтересованность даже не прикрыта.
– Знаешь, Леон, давай для простоты считать, что я отдаю долги, хорошо? – голос ИскИна помрачнел.
– Нет, не пойдет, – ответил бортинженер. – Давай до конца, раз уж так пошло. Рассказывай, «Ревель».
Заславский кивнул, поддерживая мастертехника, как будто «Ревель» мог его видеть. Впрочем, мог – камеры обзора в каюткомпании были.
– Что ж. Раз так… учтите, вы сами этого хотели. Урмас, Отто, если предпочитаете не знать – выйдите, имейте в виду, вам это все не понравится. – ИскИн заговорил какимто другим голосом, явно своим «природным», глубоким баритоном.
Урмас покачал головой, мол, никуда я не пойду, Лемке уселся в кресло, достал из кармана комбинезона сигару и закурил, наплевав на все дисциплинарные предписания. Всем своим видом отставной вояка Евросоюза демонстрировал, что точно так же никуда не пойдет, еще не хватало.
– Ладно, вы выбрали сами. Извольте, я предупреждал. Что я – матрица сознания, списанного с живого человека, вы помните?
Экипаж закивал головами, подтверждая, что да, мол, помним.
– Хорошо. Я нарвался во время Первой Колониальной, шансов выжить не было никаких. А на корабле у меня был гениальный техникпрограммист, младший брат Ричарда Райта, Майк. Я подыхал, а Майк спешно дописывал оболочку, которая позволила переписать сознание человека в прямом подключении на электронный носитель. Именно Майкл Орвил Райт создал меня как электронную копию сознания когдато живого человека. Я обязан