Целитель.

похожи на баранов, приказы выполняются не синхронно, вразнобой и медленно. В казарме заняли кровати, выложили немногие оставшиеся вещи по тумбочкам и на ужин. Причем поздний, времени около 10 вечера. Старшина попытался добиться строевого шага, но быстро понял, что так мы до столовой не доберемся до утра. Первый и последний раз сходили на ужин можно сказать толпой, а не строем. Но на вечерней поверке старшина отыгрался.
  — Антонов!
  — Я!
  — Астахов!
  — Я
  — Баринов!
  — Тут!
  — Отвечать надо Я! Начинаем заново. Антонов!
  Заново начинали раз 30. Пока до всех дошло, что смех, писк, скрип сапогов, кашель и другие неуставные звуки отодвигают от нас сон на неопределенное время. И наконец, команда ‘Отбой’. Засыпают все моментально. Служба началась.
  Несмотря на поздний отбой, подъем как положено в 6 утра. Команда дневального — ‘Форма одежды номер два!’. Это значит гимнастерка без ремня. Номер один — голый торс. Через туалет выходим на улицу, строимся и на плац на зарядку. Потом умывание, завтрак, дальше занимаемся пришиванием погонов, подворотничков, петлиц, шевронов. Форма у нас тоже лётчиков. Правда, ни аэродрома поблизости не видно, ни в небе ни звука. Позже сержанты по секрету разъясняют: мы находимся на секретном хранилище, под землей расположены склады с компонентами ядерного оружия. Успокаивают — мы их только охраняем на поверхности, радиации боятся нечего. Форма оказывается просто прикрытие, самолёты даже гражданские над нами не летают.
  Молодые сержанты только из учебки, пользуются на всю возможностью покомандовать. Часами отрабатываем команду подъем — отбой, потом заправку постелей с идиотским набиванием кантика. Ответственность коллективная — если один не успевает, вместе с ним повторяет всё отделение. Да, здесь мне действительно будет не до горестных воспоминаний, по крайней мере, пока. Через месяц принимаем присягу и нас распределят по ротам. По слухам дедовщина есть, но в меру. С лечебной практикой придется обождать. Во-первых, все здоровые, с серьезными болезнями в армию не берут. Во-вторых, некогда. Ни болеть, ни лечить.
  К вечеру привозят еще пополнение. Полсотни дагестанцев. Отделения переформировывают по новой, разбавляя интернационалом. Дагестанцы парни конечно горячие, даже сержанты немного успокоились. Я с ними легко нахожу общий язык, делить нам пока нечего. После ужина дали, наконец, полчаса свободного времени для написания писем. Пишу домой, Насте, Илоне (обещал) и Юре. Юре пишу до востребования в Одессу, в которую он должен вскоре приехать. Надеюсь от него узнать о моих ‘должниках’.
  Потянулись суровые армейские будни. Строевая, уставы, кроссы, втянулись на удивление быстро, уже стали находить время на какую — никакую личную жизнь. Покурить, потрындеть, сбегать втайне в чипок (солдатское кафе, нам не разрешали). В столовой кормили однообразно, молодым организмам не хватало. Именно там произошел случай выделивший меня среди солдатской массы.Было это уже в теплый (да, и сюда дошла весна) день конца апреля. Процесс насыщения выглядел так: заходим, рассаживаемся по 10 человек за стол, во главе сержант. На столах уже стоит бачок (котелок литров на 5) с первым, хлеб, тарелки. По команде сержанта встает сидящий с края у бачка и разливает по тарелкам. Дежурные тем временем разносят второе в аналогичных бачках. Как только сержант наелся, подает команду ‘Закончить прием пищи’. Приходится всем вставать и выходить. Поэтому многие ели очень быстро, не успевая прожевывать куски. И вот во время еды слышим за соседним столом смех, выходящий за рамки уставного. Взоры естественно устремляются туда. Олег Гусев, худой, вечно испуганный паренек, держится за горло, судорожно пытаясь вдохнуть. Смех быстро утихает после того как он падает с лавки, дело принимает серьезный оборот. К нему бросаются, начинают стучать по спине, кто-то предлагает перевернуть его за ноги. Олег еще дергается, но уже синеет. Я протискиваюсь ближе и пытаюсь рассмотреть, что случилось. Вижу глубоко в трахее сгусток, закрывающий весь проход. Да, достать его нереально, что делать? Он сейчас умрет! Разрезать трахею, пустить воздух! ЧЕМ? Взгляд цепляется за авторучку, лежащую на окне хлебореза, сразу вспоминаю рассказ преподавателя о похожем случае. Прыгаю через стол, хватаю ручку, на ходу раскручивая ее бегу назад
  — Разойдись бля! Пусти его! — с размаха втыкаю острым концом, протыкая трахею. Засвистел в тонкой трубке жадно втягиваемый воздух. Уже помутневшие глаза опять распахиваются, а руки вновь тянутся к горлу.
  — Держите его за руки! Бинты мне быстро нах! — ору удерживая ручку в горле. Бинты ждать пришлось минут 10, они появились