За прошлое столетие написано великое множество книг, создана огромная галерея литературных героев. И только один из них — парижский полицейский комиссар Мегрэ, персонаж Жоржа Сименона (1903-1989), был удостоен великой чести: ему поставили памятник, будто он не плод фантазии писателя, а живое реальное лицо, человек любимый и почитаемый своими современниками. Это событие имело место в 1966 году в голландском городке Делфзейле, где в 1929 году его придумал Жорж Сименон, включив в роман «Петерс Латыш», над которым тогда работал. В этот том вошли известные произведения: «Цена головы». «Желтый пес», «Ночь на перекрестке», «Преступление в Голландии».
Авторы: Сименон Жорж
комиссар? Две, три тысячи в месяц? Примерно половину того, что покойный Кросби проедал и пропивал в ресторанах. Пожалуй, даже меньше… И в самом деле, как будут объяснять самоубийство этого счастливчика? Несчастной любовью? Найдутся злые языки, которые непременно сопоставят самоубийство Кросби с побегом Жозефа Эртена. И все Кросби, все Хендерсоны, двоюродные и троюродные, сколько их есть в Америке, все они засыплют вас телеграммами, требуя пресечения огласки. На вашем месте… Радек поднялся и потушил окурок о подошву.
— На вашем месте, комиссар, я предпринял бы маневр. Это совсем несложно… Надо арестовать какого-нибудь типа, из-за которого не возникнет никаких дипломатических осложнений. Какого-нибудь Радека, у которого мать была всего лишь служанкой в маленьком чехословацком городке. Да разве ваши парижане знают, где, собственно, находится Чехословакия?
Голос Радека дрожал, в речи его впервые начал ощущаться легкий иностранный акцент.
— И все же это дело окончится так же, как дело Тэйлора. Будь у меня побольше свободного времени… В деле Тэйлора не фигурировали ни отпечатки пальцев, ни другие улики. А здесь они есть! Эртен оставил отпечатки пальцев повсюду, да еще показался в Сен-Клу. Кросби до зарезу нужны были деньги накануне убийства. Следствие возобновляется — и Кросби кончает с собой. А при чем здесь я? Я никогда слова не сказал с Кросби. Он даже не слышал моего имени, не видел меня. Можете спросить у Жозефа Эртена, знает ли он Радека! Можете спросить в Сен-Клу, видели ли меня когда-нибудь там. И все же я сижу у вас, в уголовной полиции. Внизу меня ожидает инспектор, который пойдет следом за мной, куда бы я ни направился. Кстати, комиссар, это опять будет Жанвье? Я был бы очень рад.
Он молод и страшно мил. Правда, пьет он не слишком здорово. Три коктейля — и он погружается в сладостную нирвану… Скажите, комиссар, к кому мне следует обратиться? Я хотел бы пожертвовать несколько тысяч на приют для престарелых полицейских…
Небрежным жестом Радек вытащил толстую пачку денег из кармана пиджака, спрятал ее обратно, вынул еще более толстую из другого, затем начал вытаскивать деньги из жилетного кармана. Мегрэ сразу увидел, что денег не меньше ста тысяч франков.
— Значит, больше вы мне ничего не скажете? Это произнес Радек, и в голосе его звучала досада, которую ему не удалось скрыть.
— Да, больше мне нечего вам сказать.
— Тогда, комиссар, позвольте, я скажу кое-что вам.
Мегрэ молчал.
— Так вот, комиссар. Никогда вам не разобраться в этом деле.
Радек взял со стола свою черную фетровую шляпу и какой-то скованной походкой направился к двери. Он был явно не в духе. Комиссар посмотрел ему вслед и проворчал сквозь зубы:
— Рассказывай, мальчуган! Рассказывай!
— Сколько ты зарабатываешь в день на этих газетах?
Радек сидел на террасе монпарнасского кафе, слегка откинувшись на спинку стула, на тонких губах его играла жесткая улыбка. Он курил гаванскую сигару.
Полоумная старуха бродила между столиками, протягивала посетителям вечерние газеты и что-то жалобно и невнятно бормотала. Это было жалкое и смешное создание.
— Сколько зарабатываю?
Она не понимала. В ее слезящихся, мутных глазах еле заметно светился огонек угасающего разума.
— Присядь-ка вот сюда. Выпьешь со мной стаканчик? Официант! Ликеру для мадам.
— Радек взглядом поискал Мегрэ: он знал, что тот сидит где-то рядом и наблюдает за ним.
— Так. Для начала я покупаю у тебя все газеты. Только ты должна их пересчитать.
Ошеломленная старуха не знала, оставаться ей или бежать. Чех показал ей стофранковый билет, и она начала поспешно считать газеты, сложенные стопкой.
— Пей!.. Значит, у тебя сорок газет? По пять су каждая, это десять франков. А хочешь заработать сразу сто?
Мегрэ видел и слышал все происходящее, но не подавал виду. Казалось, выходки Радека его нисколько не интересуют.
— Двести франков!.. Триста!.. Смотри, вот они… А хочешь получить пятьсот? Только их нужно заработать, бабуся. Лапы прочь! Я отдам их тебе, если ты… Если ты нам что-нибудь споешь.
— А… а что я должна спеть?
Старуха была потрясена. Капля липкого ликера текла по ее поросшему седыми волосками подбородку. За соседними столами люди подталкивали друг друга локтями и посмеивались.
— Пой что хочешь. Что-нибудь веселенькое. А если спляшешь, я прибавлю еще пятьсот…
Зрелище было отвратительное. Старуха не сводила с кредитки жадного взгляда. Хриплым, прерывающимся голосом она стала напевать какую-то немыслимую мелодию, а рука ее тянулась к деньгам.
— Довольно!
