Политзаключенный Дэвид Брендом случайно попадает в другой мир, где несколько лет обучается магии и воинским искусствам. Этот мир невероятным образом увлекает его, и он принимает решение здесь остаться. Со временем герой приобретает немалую силу и учится управлять ею. Предательство и верность, любовь и ненависть, Высшее Волшебство, превосходящее классику и Формы, путешествия между мирами, сделка с богами смерти и другие необъяснимые выверты судьбы — все это ожидает землянина, прежде чем выбранный путь завершится, приведя к итогу, предвидеть который в начале пути не смог бы никто.
Авторы: Смирнов Андрей Владимирович
несмотря на то, что Фаннай был до этого инициирован Светом и Жизнью и в плане этики казался достаточно приличным молодым человеком, а не каким–нибудь беспринципным негодяем. Но эту дорогу он осилить не смог или не пожелал, а может быть, еще с самого начала, узнав от кого–нибудь о том, что в Обители можно приобрести Имя, решил ограничить свое обучение лишь этой, начальной частью. Так или иначе, но после бегства жил он недолго. Семья сразу заметила в нем что–то ненормальное — он мучился, не находя себе места, как–то неправильно реагировал на самые простые слова и вопросы, как будто бы что–то во внутренних настройках его души и разума было выведено из строя, повреждено. Состояние его быстро ухудшалось. Гэемон менялся, силясь принять какую–то невозможную, немыслимую форму — словно оборотень, который переходил из человека в животное или птицу, но так и застрял в середине или в первой трети преображения, в каком–то переходном состоянии, которое само по себе совершенно нежизнеспособно — и так и умер в процессе незаконченной трансформации. Родители пытались помочь ему, прилагали свои собственные колдовские таланты, даже позвали кого–то со стороны — но все их усилия в конечном итоге ничего не дали. Фаннай умер, а душу его так и не смогли поймать. Родственники не смогли. Дэвид почти не сомневался, что эта душа вернулась и присоединилась к душам несчастных самоубийц. Не было сомнений и в том, что с душами остальных беглецов произошло нечто подобное. Это вызывало двойственные чувства. С одной стороны, было что–то смущающее в такой посмертной участи. С другой стороны — и чем дальше, тем более вероятной казалась ему эта версия — может быть, Эдвин не так уж далек от истины? Отступники не смогли завершить путь, но все–таки пытались пройти его — неужели они будут отвергнуты, преданы забвению и лишены всякой надежды? Может быть, те, кто служит источнику блага, или даже сам источник (ведь он, как уверяли мастера, имеет свою волю и способен действовать целенаправленно) приготовили для слабых, сбившихся с пути, нечто особенное? Не столь прекрасное, как для всех остальных, но все же не полное исчезновение? В это как–то легко верилось — ведь в арайделинге Света, которым Дэвид теперь жил и дышал, все имело смысл и ничто из того, в чем теплилась еще хоть искра жизни, что имело еще хотя бы крошечный шанс быть исцеленным, не отвергалось.
Время шло, каждый день был заполнен до предела — усвоение все нового и нового материала, бесконечные тренировки, ежедневные открытия в арайделинге Света — никакой возможности остановиться, задуматься, побездельничать, помечтать, всласть поразмышлять на свободную тему — и Дэвид вдруг заметил, что вспоминает Идэль все реже и реже. Жизнь затягивала его, память об убитой жене потихоньку тускнела. Это показалось ему глубоко неправильным, словно он совершает какое–то предательство, идет по самому легкому пути. Он не хотел думать о ней, потому что это было слишком больно. Когда во время уроков его тело, ум или гэемон находились в предельном напряжении, сердце отдыхало. Текущая деятельность поглощала все внимание, не оставляя возможности заглянуть в себя — туда, где со дня свадьбы жила только боль. Но теперь все, кажется, успокаивалось, и когда он понял это, то возненавидел себя. Выходило так, будто бы леди Марионель права: все проходит, и это пройдет. Животное тоскует, потеряв подругу, но подожди немного, милый Дэвид, ты успокоишься и найдешь себе кого–нибудь еще. В весенний сезон, когда тебе захочется искать. Ты, конечно, будешь думать, что у тебя все по–особенному, что это Любовь, при том Любовь с большой буквы — о, у тебя будет еще немало возможностей обмануть себя! Вы, человечки, такие забавные — придаете собственным иллюзиям, в основе которых лежат обыкновенные половые инстинкты, такое сверхъестественное значение, возводите их на пьедестал, поклоняетесь им, считаете очень красивым и благородным отдать жизнь за любовь — хотя даже ваших скудных умишек могло бы хватить на то, чтобы понять: все это самообман, вещи, которые вы сегодня почитаете чрезвычайно важными, завтра сменятся еще более важными, а сегодняшние уйдут в никуда, будут преданы полному забвению… Так говорила воображаемая Марионель, и Дэвид, представлявший ее, может быть, чуть более циничной, чем она была на самом деле, чувствовал, как в нем поднимается…нет, не гнев — о подобных эмоциях он уже почти забыл за время обучения и должен быть забыть окончательно к выпускному экзамену… поднималось какое–то тотальное неприятие того мира, который рисовала Говорящая–с–Мертвыми. Ее мир был ужасен, в нем не было ничего высокого и чистого, она же не только свыклась с ним, но и сама поддерживала его порядки и законы, в которых искажено, испорчено было все, от и до — и сердцевина, и внешняя
