Час волкодава

тропинки и дорожки, протоптанные явно не животными. Тревожнее зачирикали птахи, перепархивая с ветки на ветку поредевшего леса. Федор занервничал, стал поминутно оглядываться, пытаясь поймать взгляд Галины, при этом девушка игриво опускала ресницы и еще плотнее прижималась ко мне. Она тяжело пережила ночную смену власти. Шла, уронив голову на мое плечо, а я поддерживал ее за талию и время от времени слушал благодарный шепот и интимные признания, которые наговаривали мне в ухо горячие женские губы.
Когда лес совсем поредел, Федор Михайлович упал на колени и у него случилась истерика. Он рыдал, размазывал пот и слезы по лицу грязными ладонями и говорил, говорил, не переставая.
Он говорил о наследстве отца, о том, что я узнал от стукача Дяди Степы и о чем додумался самостоятельно. А еще он проклинал Галину, которую, по его словам, обожал. Он кричал, что с самого начала был в сговоре с Галиной, что, кроме него, лишь она, Галина, знала о кладе и что она, единственная слабость в его, Федора Михайловича, жизни, взялась помогать любимому. Она нашла ишака-грузчика, она спала «с тупым амбалом», то есть со мной, чтоб проще было манипулировать влюбленным быком, угрожая мнимой расправой с ласковой телкой. Она с самого начала ломала комедию и сейчас тоже лицедействует. Она пользуется резко изменившейся ситуацией и хочет заполучить все, всех кинуть. За сегодняшний день Галина тысячу раз могла обманом завладеть оружием и пристрелить волею случая избавившегося от ярма быка. Но она этого не сделала, она предала любимого Федю. Она дурачит тупого быка. Она желает смерти обоим, она исчадие ада. Федор умолял меня придушить суку, пока не поздно, и поделить папино наследство между нами двоими пополам. Взывал к моему разуму, бился лбом о землю, рвал ногтями щеки, брызгал слюной.
Галина рядом со мной, слушая Федора Михайловича, сначала задрожала всем телом, потом как бы заледенела вся и попросила дать ей оружие. Я протянул ей «узи». Девушка, брезгливо сморщившись, выпустила короткую очередь в голову Федора. Направила на меня игрушку, замерла, ожидая моей реакции, и, ничего не дождавшись, сказала: «Возьми». Я взялся за нацеленный мне в живот ствол, она разжала пальцы, отдавая мне «узи».
«Мне не нужны его сокровища, – прошептала Галя и расплакалась. – Давай оставим здесь, в лесу, этого дохлого гада вместе с его ящиком и уйдем поскорее…»
Я ей поверил в основном потому, что не поверил Федору. Вот такой каламбур: «поверил потому, что не поверил…» Я человек немолодой, циничный, но я представитель другого поколения, пережиток иных нравов, и мне было сложно представить, как влюбленный Федя довольно потирает руки, выслушивая доклад своей единственной и неповторимой о постельных приключениях с ишаком-амбалом… Понимаешь меня, Миша?..
Федора Михайловича я, конечно, похоронил. В смысле – закопал. Его, Федора, ножом выкопал яму и присыпал землей труп. Железный ящик, полный неведомых сокровищ, спрятал не в пример тщательнее. Залезать внутрь и смотреть содержимое ящика было по-человечески интересно, но абсолютно бессмысленно. В отличие от Феди, у меня не было и быть не могло толкового плана ухода с сокровищами. А просто так вскрывать железную коробку, нарушать герметичность – по меньшей мере глупо. Галина нарочито не участвовала в повторном захоронении клада. Развела костерик и сидела, задумчиво-грустно глядя на огонь. Я же отыскал запоминающуюся, приметную полянку, вырыл глубокую яму под уродливой березой с причудливо изогнутым толстым стволом, закопал железный куб с драгоценным содержимым, вокруг поляны сделал соответствующие зарубки, заметки, по компасу определился. В том месте, где тосковала у огня Галя, из земли торчал огромный валун. Заметный каменюка и рядом тропинка. В принципе отыскать наследство Федора, ориентируясь по валуну и зарубкам, я смогу без особого труда…
Тропинка от примечательного валуна вывела нас на опушку через два часа ходьбы в хорошем темпе. Шли молча, каждый думал о своем. Не знаю, что за мысли таились в симпатичной головке Галины, но лично я обдумывал дальнейшую свою жизнь. По возвращении в Москву, понятно, придется снова менять кожу, начинать новое бытие. До начала – середины августа, а то и до сентября, пока не станут активно разыскивать пропавшую экспедицию, можно было бы пользоваться старыми документами, если бы я был один. Но я не один. Со мной девушка Галя. Она, безусловно, обратится куда следует, расскажет о трагедии в якутской тайге, ибо иного выхода у нее нет, а значит, едва доставив девушку по ее московскому адресу проживания, я вынужден рвать когти. Если только Галя не кинется в милицию сразу же, как только лесная тропинка выведет нас к людям.
Я уговорил девушку потерпеть до Москвы.