Час волкодава

ласковый, но строгий в то же время. Начитан, умен. Живет по собственным принципам. Пусть его называют «чудаком», кто бы чего понимал. Она специально ездила в центр, бродила в районе метро «Третьяковская» после той первой встречи, когда он любезно проводил ее до магазина «Мед». Объяснить толково, как пройти, не сумел, пришлось провожать. И пусть тогда, в первый раз, он за всю дорогу проронил всего-то пару слов, но ей хватило, чтобы понять его неординарность.
Молчун молчуном, а спустя неполный месяц знакомства взял и сделал ей предложение.
Мама была против. Его мама. У нее не было родителей. Детдомовская девочка. Квартирка в Медведкове, работа костюмершей в театре – вот и все ее приданое. А у него – академическая дача, наследство отца, умершего в восемьдесят каком-то году. Приватизированная жилплощадь фантастических размеров, в центре. И мама. Злая старушка-домохозяйка. Привыкшая к мужниной академической зарплате и благам советского членкора, пожилая женщина люто ненавидела новейшую демократическую российскую действительность, а заодно и всех благополучных людей, кто улыбается, здороваясь, и снисходительно прячет глаза, когда вдова академика на чем свет стоит ругает новомодные реформы. Единственный, кого она боготворила, – сыночек Кешенька, поздний, болезненный, правильный ребенок. Окончил институт с отличием, работает переводчиком. Дни и ночи напролет корпит над словарем, переводит с немецкого техническую документацию на стиральные машины и холодильники да специальные научно-технические книжки. Зарабатывает мало, экономит на всем, по кабакам не шляется, одет скромно, не в пример вульгарно выряженной девице Марине.
Мама Иннокентия умерла полгода назад. Погибла. Трагически. Пошла, как обычно, как ходила ежедневно по утрам на протяжении многих лет, в соседний гастроном за кефиром (не за «Даноном» каким-нибудь, за родным советским кефиром), и ее сбила машина. Водитель с места происшествия скрылся. Автомобиль милиция нашла быстро, но «Вольво» оказался числившимся «в угоне», и маминого убийцу так и не удалось разыскать. Честно говоря, искали-то не очень, так себе, спустя рукава.
Марина не напоминала Кеше о том, что он звал ее замуж. Ждала, пока он оправится после маминой смерти. Суховатый и, по впечатлению всех, кто знал его, излишне рациональный и черствый, Иннокентий оправился скоро. Подтвердил – предложение руки и сердца в силе. Вчера сыграли свадьбу. Скромно. В махоньком кафе недалеко от Кешиной квартиры. В дом Иннокентий гостей не позвал. Иногда выгоднее «снять ресторан«, чем сокрушаться по разбитому гостями столовому фамильному фарфору. Кеша вообще не любил приглашать в дом друзей-знакомых. Это было одной из тысячи его мелких причуд. Да и друзей-то у него никогда не водилось во множестве. Два школьных старинных приятеля из соседнего дома, которых он встречал, выходя в магазин, практически ежедневно, согласились присутствовать на бракосочетании вместе с женами. Немногочисленные, с похорон мамы не виданные родственники пришли поздравить молодых. Шумная стайка страшилок-сослуживиц невесты. Вот и вся свадьба.
На транспорте, на «свадебном кортеже», тоже удалось сэкономить. Институтский Кешин дружок побыл и свидетелем жениха, и шофером новобрачных. Охотно покатал Кешу с Мариной на личном «Мерседесе». Друг по институту поднялся после августовского кризиса девяносто восьмого, бросив переводить с немецкого на русский и поднаторев в переводах «рубль —доллар – гривна». Но, даже разбогатев изрядно, собрат по альма-матер нет-нет да и брал у Кеши деньжат в долг. Всегда отдавал. А Кеша никогда не отказывал приятелю в рамках своих скромных финансовых возможностей. Иннокентий рачительно экономил, но в скупердяях не числился. Мало общался, но к человеконенавистникам не относился. Плохо выстраивал фразы устной речи, однако делал великолепные письменные переводы. Он действительно человек неординарный. И был, и есть. У бабушек, торгующих недалече от кладбища цветами, Кеша купил мамины любимые. Красные розы. Десять штук. Обламывать стебли, как делают другие, чтобы бомжи не сперли букет с могилы на перепродажу, Иннокентий не стал. Похмельные заплывшие глазки оборванцев провожали алчущими взглядами целехонький дорогой букет в руке у хромого низкорослого очкарика. Здесь, на этом кладбище, бомжей ошивалось с избытком. Но Иннокентию было плевать, что станет с цветами, когда он отойдет от могилы. Об этом он не думал. Дорогой букет купил не ради того, чтобы этим своеобразным жертвоприношением замолить грех нарушения материнской воли – женитьбу на Марине. Просто купил те цветы, которые, как он помнил, матушке дарил папа, когда оба были живы, здоровы и счастливы.
Папа был