Черная камея

Где-то в глубине я понимал, что именно ее доброе милое личико сейчас и нужно моей ничтожной эгоистичной душонке, но все равно никак не мог заговорить. Я думал о таинственном незнакомце, я думал о трупах, скользнувших в болотную жижу. Я видел лунный свет, словно тот лился на меня в эту секунду. Я видел смутные очертания человека возле камина в моей спальне. Отблески света на руке, лбу, щеке. Я ощутил ужас. Я понимал, что здесь кроется тайна, но меня охватила холодная паника.
Тетушка Куин подошла и остановилась рядом. Она что-то говорила, но я не слышал слов. Наконец сквозь тишину ко мне пробился ее голос… что-то насчет людей, приехавших охранять поместье. Профессиональные надежные охранники из агентства Нового Орлеана.
Умом я понимал, что эти слова что-то означают. Они означали что-то хорошее, и я тут же мысленно представил себе этих людей – то, как они охраняют двери, сидят в гостиной, в кухне, в столовой. Когда я не способен думать или воспринимать информацию, я рисую в воображении картины. Я прислушался к самому себе.
Ничто не могло прогнать холодную панику, охватившую меня. Мне казалось, что мое единственное спасение – оставаться неподвижным.
«Квинн!» – воскликнула тетушка и коснулась рукой моей шеи, а я посмотрел на нее и подумал: «Сколько она еще проживет?» И горло так сильно сжало, что я не смог выдавить ни слова.
Наконец я вынырнул на поверхность. Взял ее руку, поцеловал и сказал: «Позволь, я помогу тебе подняться по лестнице. Ты всегда ходишь на этих невозможных каблуках. Как только ты на них удерживаешься? А что, если упадешь и сломаешь бедро, – что тогда, моя любимая тетушка? Ты не сможешь отправиться ни в Катманду, ни в Тимбукту, ни в Исландию».
Она оперлась на мою руку, и мы прошли в дом. Проводив тетушку до ее спальни и кивнув охраннику, сидевшему в столовой, я поднялся наверх.
Почему-то это врезалось в память. Интересно, а что не врезалось?
Паника по-прежнему не отступала. Что, если ее смыть? Я зашел в ванную, скинул с себя грязную после болота одежду и шагнул под душ.
Стоя под теплыми струями, я молился, если вообще был способен молиться, чтобы это невыносимое отчаяние наконец покинуло меня. Я попытался вернуть то радостное волнение, которое испытал, впервые ступив на остров, попытался почувствовать хоть что-нибудь, лишь бы прогнать отвратительную тоску. Но радостное волнение превратилось в страх, а уж в чем-чем, а в страхах я разбирался. Мой страх успел пустить новые корни, ему было чем подпитаться.
Должно быть, я закрыл глаза. Потому что вдруг осознал, что Гоблин рядом. И тогда я открыл глаза и увидел его прямо перед собой.
Он был абсолютно не похож на призрака. Обычный человек из плоти и крови. Вода стекала струями по его волосам, лицу, плечам. Он смотрел на меня не мигая своими большими глазами – абсолютная моя копия, только лицо маловыразительное.
«Прочь, Гоблин», – приказал я, как всегда, когда он не вовремя появлялся в ванной.
Но он не собирался исчезать. Взглянув ему в глаза, я понял, что он упрямо не сдает своих позиций и что вода наделяет его необыкновенной силой. А еще я понял, что впервые вижу, как вода струится по его телу. Прежде она проходила насквозь. Сейчас Гоблин обрел плоть и новую силу.
Неожиданно я почувствовал, что боюсь его. Как тогда, в церкви, во время мессы в память Линелль, когда он опустился на колени очень близко от меня, после причащения.
Он был возбужден. Я тоже.
Не сводя с меня взгляда, он потянулся к мылу на небольшой фарфоровой полочке, взял его в руки и густо их намылил.
«Как такое возможно?» – подумал я. Но он это делал, удерживая в руках кусок мыла, а потом он положил его на место и, протянув ко мне руки, левой рукой взял меня за мошонку, а пальцы правой сомкнул вокруг члена.
«Перестань, что ты делаешь», – возмутился я, но не очень убедительно. Движения его правой руки стали ритмичными, я все больше и больше возбуждался, теряя волю.
Когда все было кончено, он обнял меня левой рукой и придержал, и я опирался о его шею, чувствуя, что ноги стали как ватные.
Немного погодя я прислонился к теплому кафелю, все еще смакуя удовольствие, чувствуя слабость после наслаждения. Вода продолжала тихо журчать, и я вопросительно уставился на него. Его образ – если, конечно, можно считать это образом – проявился явственнее, чем прежде.
Я закрыл глаза. Меня переполняли и любовь и ненависть. Но сильнее всего я ощущал стыд. Я представил, как все скажут, будто я сам это сделал с собой, а потом выдумал историю про Гоблина; но я-то знал, что это сделал он, и сделает еще раз, как только мне захочется или как только ему захочется. А потом еще раз. Да, еще раз, и так будет всегда. Я и Гоблин – вместе навсегда.
Когда