Черная камея

я открыл глаза, он по-прежнему стоял рядом. Глаза его блестели, губы были растянуты в улыбке. Неужели я настолько красив? – мелькнула у меня мысль. Нет. Мои глаза сияют по-другому.
«Убирайся!» – в ярости прошептал я.
Он приблизил губы к моему уху, и тут же у меня в голове зазвучал его голос, потянулась тоненькая цепочка слов под шум душа: «Папашка делает это. Клем, Феликс, мужчины делают это. Люби меня. Не люби Ревекку. Только не Ревекку».
И снова я почувствовал его объятие, и когда он откинулся назад, я поцеловал его жадно и пылко, впервые испытав такую близость, которую не испытывал ни с одним живым существом, и от этого сознания меня передернуло.
Я оттолкнул его что было сил и мысленно сделал то же самое. Только тогда он исчез, и, к моему ужасу, на том месте, где он только что стоял, поднялся парок, словно в полу открылась трещина и выпустила пар, а затем, к счастью, все закончилось.
В дверь громко застучали. Я услышал голос Рамоны:
«Тарквиний Блэквуд, выходи оттуда!»
Она знает, подумал я, весь мир знает. Разозлившись, я вытерся насухо и открыл дверь, потому что она так и не перестала в нее ломиться.
«Святые небеса! – воскликнул я. – У нас что, опять пожар?»
И тут я увидел, что она плачет.
«Папашка, – выдохнула Большая Рамона. – Он поссорился с Пэтси, там, у ворот. Опять эта несносная Пэтси! Пойдем, сынок! Пойдем, ты теперь мужчина в доме, ты им нужен!»

У фермы Блэквуд два въезда – одни ворота открываются на ореховую аллею, ведущую к парадному крыльцу, а через вторые, побольше, на восточной окраине поместья, въезжают грузовики и тракторы.
Именно там, у больших ворот, Папашка посадил два дуба в память о Милочке.
Видимо, туда он и отправился после полудня с ящиком рассады разноцветных бальзаминов, собираясь посадить их вокруг деревьев, о чем он давно твердил. Позже Обитатели Флигеля рассказывали, что события на острове Сладкого Дьявола вызвали у него недоумение и какую-то странную тревогу. Одна сторона лица у Папашки выглядела не так, как всегда, поэтому они собирались поехать попозже и взглянуть, как он там.
Пэтси отправилась к дальним воротам на своем новом грузовичке, чтобы поговорить с Папашкой, но перед выездом успела ругнуть его в присутствии Обитателей Флигеля за то, что вновь приходится клянчить у него деньги, а она это ненавидит, и вообще такое положение дел несправедливо, и так далее. Сеймора она с собой не взяла, ибо он не пожелал быть свидетелем очередной сцены и остался пить пиво с Обитателями Флигеля.
Вскоре Пэтси вернулась и подняла тревогу. Выяснилось, что она успела вызвать «скорую» по телефону из машины. Когда Обитатели Флигеля рванули с Пэтси к дальним воротам, то нашли Папашку мертвым прямо рядом с клумбой. Руки у него были испачканы землей.
Мы с Большой Рамоной, Жасмин и тетушкой Куин появились там почти одновременно с бригадой медиков. Врачи оказались бессильны, и мы, рассевшись по машинам (тетушка Куин забралась в «скорую», чтобы сопровождать Папашку), поехали в маленькую больницу Руби-Ривер-Сити.
Но для Папашки было все кончено. Мы сразу это поняли, когда только увидели его лежащим под деревом. Тетушка Куин, беспрерывно всхлипывая, отдала распоряжения насчет вскрытия, заявив, что она просто обязана узнать причину, и мы отправились хлопотать насчет похорон.
В этом деле от тетушки Куин толку не было, поэтому в похоронное бюро Макнила отправились мы с Жасмин. Я дрожал и что-то бессвязно бормотал, но тем не менее договорился обо всем: когда заберут тело, кто будет читать молитвы во время ночного бдения, каким маршрутом процессия направится в Новый Орлеан на похоронную мессу в церкви Успения Богоматери и о месте захоронения на кладбище в Метэри.
Милые люди из бюро ритуальных услуг сказали, что я мог бы отложить остальное на потом – все равно на вскрытие уйдет два дня, – но я подумал, что лучше уж покончить со всем сразу. В общем, я выбрал красивый темный гроб из твердой древесины, который, думаю, понравился бы Папашке, ведь он сам был умельцем на все руки, потом я выбрал места из Библии для чтения во время мессы и договорился, чтобы исполнили любимые гимны Папашки – как католические, так и протестантские.
Вернувшись домой, я обнаружил, что тетушка Куин совершенно сломлена и не способна ровным счетом ни на что, но я ее и не винил. Всхлипывая, она все время повторяла, что несправедливо, когда приходится хоронить своего внучатого племянника, что так не должно быть, что все это ужасно неправильно.
Мы позвонили ее любимой сиделке Синди, и та согласилась приехать немедленно. Тетушка Куин не была по-настоящему больна,