Черная камея

и какая жизнь? Я сказала старику, что у меня ВИЧ, а он совсем спятил! Слышал бы ты, как он ругал последними словами меня и тех, с кем я вожусь. А хочешь знать, что он сказал мне перед самым концом? «Будь проклят тот день, когда ты родилась». А потом повалился, задыхаясь, на землю, и его вывернуло. Я бы не пошла на его похороны, даже если бы мое присутствие подняло его из могилы. Увидишь его призрак, так и передай, что я его ненавижу. А теперь – прочь от меня».
Они укатили с Сеймором, скрипнув шинами на повороте, а я все стоял и смотрел вслед, чувствуя новый приступ паники, но через несколько секунд меня посетила холодная мысль, что мне уже все равно, появится Пэтси на похоронах или нет. Моя боль в любом случае не уменьшится. Наверное, и другие чувствовали то же.
Просто жителям всего округа будет теперь о чем поговорить.
Мне могло помочь только присутствие рядом Жасмин, или Большой Рамоны, или тетушки Куин.
Я вернулся в дом. Там пахло оладьями, которые жарила Большая Рамона. Голод показался мне хорошим поводом отложить ненадолго разговор с тетушкой Куин о том, что Пэтси не будет на похоронах. А может быть, я вообще не буду сообщать об этом тетушке.
На вскрытие ушел всего один день.
Папашка умер от обширного инфаркта.
Похороны были пышные. Началось все с длинной вечерней службы в городе, на которой кого только не было – и лавочники, и плотники, и столяры, и механики – в общем, многие, многие люди всевозможных профессий, которые знали Папашку и были ему преданы.
Меня поразило, какое количество мальчишек и юношей, глядя на Папашку, говорили, что он был им как отец или как родной дядя. Все уважали Папашку, и, как оказалось, его знало гораздо больше людей, чем я мог себе представить.
Что касается отсутствия Пэтси, то оно породило настоящий скандал. А тот предлог, что она должна была отработать концерт в Теннесси, не снискал ей ни толики сочувствия. Люди ожидали, что она не только придет на похоронах, но и споет.
Нам пришлось нанять престарелую певицу, которая разве что не боготворила Папашку за то, что в течение многих лет он оказывал ей различные мелкие услуги по ремонту, и она справилась со своей задачей отлично.
На следующее утро, когда процессия отправилась в Новый Орлеан, в церковь Успения Богоматери, ту самую церковь, в которой венчались Милочка и Папашка, люди на обеих сторонах городских улиц останавливались.
Один старик в соломенной шляпе прилаживал какую-то штуковину к стене своего дома, стоя на стремянке, а когда мы проезжали мимо, перестал работать, снял шляпу и прижал ее к груди. Этот простой жест останется в моей памяти навсегда.
На заупокойную мессу в церкви собралась толпа, многие из пришедших были сельскими жителями, пристроившимися в конце процессии. Было очень много родственников со стороны Милочки – новоорлеанская компания, собиравшаяся на Марди-Гра, а когда процессия двинулась на кладбище Метэри, чтобы опустить гроб с подобающими молитвами в открытый склеп часовни, то я даже со счету сбился – столько там было машин.
Солнце светило немилосердно, от него не нашлось спасения даже в тени раскидистых дубов, но, к счастью, отец Кевинин Мэйфейр был краток, и все, что он сказал в церкви и на кладбище, звучало искренне и неизбито. Кажется, когда я слушал его речи, я снова поверил в вечную жизнь и подумал, что моя паника – это грех против Господа, грех неверия.
Оптимизм – добродетель, а отчаяние, ужас, которые меня часто посещали, – грех. Что касается призраков, то, возможно, это особый дар Всевышнего, что я их видел. Возможно, в будущем я найду применение этому дару.
А вот с таинственным незнакомцем – тут все сложнее. Его или арестуют, или он переместится куда-нибудь с острова Сладкого Дьявола, найдет себе другой медвежий угол.
Все это звучит мелодраматично, но я тогда не понимал, откуда эта паника, да и сейчас не понимаю.
Разумеется, Гоблин тоже присутствовал на похоронах – точно так, как он был на похоронах Милочки – в церкви стоял рядом со мной на коленях, да и потом не отходил ни на шаг, если только его не оттесняли в сторону люди. Когда мы стояли перед маленькой семейной часовней, я кое-что понял: лицо Гоблина с каждым днем все больше отражало сложные чувства. Вообще-то он и раньше строил рожицы, но чаще всего его лицо ничего не выражало, кроме изумления. Только сейчас все было по-другому.
Если я что и помню о похоронах отчетливо, то только одно: лицо Гоблина приобрело характерное выражение, в котором смешались растерянность, удивление и острый интерес к окружающим, – он все время обводил глазами толпу, часто задерживая взгляд на отце Кевинине Мэйфейре.
Я зачарованно смотрел, как Гоблин разглядывает все вокруг, мысленно оценивает размеры