Черная камея

склепа. А когда он посмотрел на меня и увидел, что я за ним наблюдаю, то улыбнулся печально и понимающе.
Вот именно – в его облике появилось понимание. А кем раньше был Гоблин, как не клоуном? Но здесь, на кладбище в Метэри, он вовсе не казался клоуном, да и моим двойником уже вроде бы не был, отстранившись от меня и моих переживаний.
Больше я об этом не думал.
Но прежде чем мы покинем кладбище, позволь мне сделать еще одно замечание насчет отца Кевинина Мэйфейра. Этот священник был великолепен. Казалось, он вдохновлен самим Всевышним. Я уже не раз отмечал, что он выглядел слишком молодо для священника, и в тот день он не стал старше. Но я впервые заметил, как он красив. Я вдруг обратил внимание, что у него рыжие волосы, зеленые глаза и отличное телосложение. И росту в нем около шести футов. Говорил он чрезвычайно убедительно. Никто не сомневался, что Папашка отправился на небеса.
То, что молодой священник мог быть таким убедительным, уже внушает надежду. Меня к нему потянуло, я вдруг понял, что могу исповедаться ему, рассказать, что со мной происходит.
После похорон мы вернулись в Блэквуд-Мэнор, где был устроен большой прием. Народу пришло много, в основном сельские жители. Столы ломились от блюд, принесенных соседями, и тех, что приготовили Большая Рамона и Жасмин. Два постояльца, проживавшие в то время в отеле, были очень польщены, когда мы пригласили их присоединиться к нам.
Оба сына Большой Рамоны, вышедшие в люди, как мы всегда говорили, – Джордж, дантист из Шривпорта, и Янси, юрист из Нового Орлеана, – приехали с женами и помогли нам с угощением. А еще приехали с полдесятка других черных родственников Рамоны.
Повсюду сновали охранники, ненавязчиво наблюдая за всеми и каждым в отдельности. Время от времени они совещались со мной по поводу «таинственного незнакомца», но я не видел никого, хотя бы отдаленно на него похожего.
Тетушка Куин то и дело принималась рыдать, приговаривая, что это неправильно, когда приходится хоронить внучатого племянника, и что она не знает, почему так задержалась на этом свете. Я до того тяжелого длинного дня никогда не видел ее такой сломленной, и почему-то в голову приходило сравнение с растоптанной лилией.
В какой-то момент мне показалось, будто все вокруг обсуждают отсутствие Пэтси, но, скорее всего, я это выдумал. Мне просто слишком часто пришлось объяснять, что Пэтси никак не могла приехать, и каждый раз, говоря эти слова, я ощущал, что во мне все больше укрепляется неприязнь к матери.
Что до ее признания по поводу ВИЧ, то даже не знаю – поверил я ей или нет.
К моему облегчению, длинный день похорон закончился.
Постояльцы выписались пораньше, горячо заверяя, что для них это не составляет труда, все равно они собирались поехать на побережье поиграть в казино.
В Блэквуд-Мэнор воцарилась тишина. Вооруженные охранники разошлись по местам, но со стороны казалось, будто и дом, и земля их поглотили.
Спустились сумерки, с дубов доносились скрипучие песни цикад, взошла вечерняя звезда.
Тетушка Куин рыдала в своей постели. Рядом с ней находилась Синди, сиделка, и держала тетушку за руку. За ее спиной лежала Жасмин и поглаживала ей спину.
Большая Рамона убирала еду в холодильник в кухне.
Я поднялся наверх один, сел в любимое кресло у камина и задремал. Паника никогда не мешала мне дремать. Она хоть и не отпускала меня, но я очень устал и обрадовался возможности побыть одному.
Стоило мне сомкнуть веки, как тут же рядом оказалась Ревекка и зашептала мне в ухо: «Я знаю, как тебе сейчас плохо». Ее образ сразу растворился, и я увидел другую картину: какой-то человек, остававшийся в тени, тащил Ревекку к цепям. Я увидел, как ее зашнурованный ботинок стучит по голым доскам, услышал ее крик.
Вздрогнув, я проснулся.
Стучали клавиши на компьютерной клавиатуре.
Я уставился на письменный стол. Лампа была включена! Я увидел своего двойника – он сидел ко мне спиной и работал за компьютером: стук клавиш не прекращался.
Не успел я подняться, как Гоблин перестал стучать по клавишам, повернулся, как не смог бы повернуться ни один человек, и посмотрел на меня через правое плечо. В глазах его не было ни скорби, ни усмешки – лишь легкий испуг.
Когда я все-таки поднялся из кресла, он исчез.
Письмо на экране монитора оказалось длинным:

«Я знаю все слова, которые ты знаешь, и умею их печатать. Папашка умер, как умерли Линелль и Милочка. Он ушел, он мертв, он покинул свое тело. Печаль. Дух исчез. Тело осталось. Тело помыли. Тело разрисовали. Тело опустело. Дух – значит жизнь. Эта жизнь. Жизнь прошла. Почему жизнь покидает тело? Люди говорят, что не знают. Я тоже не знаю. Квинн грустный. Квинн плачет. Тетушка Куин плачет. Я грустный. Но опасность приближается. Опасность на острове. Я вижу Опасность. Не забудь. Ревекка плохая. Опасность для Квинна. Квинн уйдет от Гоблина».