Черная камея

и мне стало стыдно, что я сам до этого не додумался.
Что касается ужина, то нам всем предстояло присоединиться к тетушке Куин, которая расположилась во внутреннем дворике, мощенном плитами, среди отреставрированной плетеной мебели.
«Эта мебель Ревекки, – пояснил я Моне. – Мы с Ревеккой… это было во сне… пили вместе кофе, сидя в этих самых плетеных креслах. Сейчас увидишь».
И я тоже увижу, подумал я. Сейчас я увижу, в точности ли совпадает обстановка с моим сном, потому что я мог все нафантазировать, когда бродил среди мебели, ничего не понимая.
Пока мы шли к дому, я взглянул на краснеющее и темнеющее небо и вновь ощутил панику. Но прогнал ее прочь. Наступил час живого радостного общения, и я мысленно готовился к нему.
Быстро поискал глазами Гоблина. «Идем, побудь с нами». Я попытался улыбнуться ему, но, думаю, он догадался о моих страхах. Хоть он и не умел читать мои мысли, зато умел читать по лицу.

Стоило мне увидеть гарнитур белой плетеной мебели, как я тут же признал в нем тот, что видел во сне. По спине у меня побежали холодные мурашки, удушливой волной нахлынула паника, так что я чуть не застучал зубами.
В голове у меня звучал голос Ревекки, и я боялся, что опять отключусь. Когда я описывал эти приступы дурноты врачам в Мэйфейровском медицинском центре, то те говорили о кратковременных припадках.
Но как мог такой диагноз объяснить происходящее – что я видел перед собой мебель, приснившуюся мне когда-то во сне? А дело, видимо, было в том, что версия с припадками здесь не годилась.
«Мона, любимая, – сказал я, когда мы приблизились к столу, – ты мне нужна».
«Больше всего в этом мире тебе нужно поговорить со Стирлингом Оливером», – ответила она, но я заметил в ее взгляде страсть, я увидел, что она сдерживается, я увидел свидетельство того, что наши отношения развиваются.
«А всем нам нужно поужинать», – сказала тетушка Куин, приветствуя меня поцелуем. Потом она поцеловала и Мону.
«А знаешь, дорогая, – сказала тетушка Куин, – ты по-настоящему красива».
Тетушка Куин принарядилась для ужина: мешковатое платье из бежевого атласа, длинные нитки жемчуга, камея у горла и блестящие туфли на шпильках, какие я еще не видел. Полоска на туфлях, закрывавшая пальчики, была усыпана бриллиантами, и великолепная камея, изображавшая Аполлона с лирой, была тоже обрамлена крошечными бриллиантиками.
Кресло и стол, накрытый к ужину, освещал мягкий свет прожекторов со стороны дома, а также кольцо свечей в фонарях-«молниях». Плетеная мебель с большим количеством мелких деталей была прекрасно сконструирована – за такой гарнитур любой антиквар с готовностью выложил бы целое состояние – и, пока я рассматривал все эти кресла и диван, я вспомнил атмосферу сна. Ревекка произнесла мне на ухо: «Рыжеволосая сучка». Во сне я попробовал кофе. Ощутил холодок, пробежавший по всему телу. Снова заговорила Ревекка: «До тех пор, пока все здесь не сгорит дотла». Меня накрыло волной ужаса. «Жизнь за мою жизнь. Смерть за мою смерть».
Мы уселись в свежевыкрашенные плетеные кресла, Гоблин, как всегда, разместился слева от меня. А ведь я даже не подумал попросить для него отдельное кресло.
Меня переполняли другие чувства. Едва взглянув на Мону, я захотел тотчас отнести ее наверх, в свою спальню. Но тут сквозь радостные мысли прорвалось воспоминание о страданиях Ревекки, являвшейся мне во сне. Может, этот сон и был ее местью? Сжечь дом дотла? И другого средства избавления не существует? «Жизнь за мою жизнь…» Усилием воли я постарался переключиться на то, что происходило сейчас вокруг меня. Ради Моны я должен быть мужчиной. Сейчас не место и не время превращаться в какой-то неестественный гибрид.
Жасмин, изумительно выглядевшая в приталенном фиолетовом костюме с легкой белой блузкой, принесла нам цыпленка с эстрагоном и рис. Большая Рамона, как всегда в накрахмаленном белом фартуке, разливала вино.
Я видел, что тетушка Куин сотворила с Жасмин какое-то чудо. Жасмин, видимо, осознала перемену своего статуса, в ней появился блеск, и уж конечно, не я был тому причиной.
«Взгляните на туфельки этих прелестных дам, – обратился я к Нэшу и Моне, – так и хочется поцеловать их ножки».
«Ешь лучше свой ужин, маленький хозяин, – едва слышно произнесла Жасмин. – Моих ножек тебе не целовать».
Мона расхохоталась.
«Ничто не доставляет такого наслаждения, как излишество, – заметил с улыбкой Нэш. – Должен сказать, для меня огромное удовольствие находиться здесь среди всего этого великолепия. Я нигде не слышал такого пения цикад, кроме как здесь, в Луизиане».