Черная камея

царь, Тарквиний, – с улыбкой сказала она. – Он правил до образования республики».
«А ты думаешь, это реальное лицо или просто легенда?» – поинтересовался я.
«Реальное для древней поэзии, – ответила она, – и реальное для меня, потому как последние три года я очень часто о тебе думала. Ты отлично воплотил в жизнь мои фантазии. Я сама толком не знаю, почему так тоскую по этому отдаленному райскому уголку, но я действительно к нему прикипела, а ты восстановил мой маленький домик и сделал его ослепительным. Я покидаю другие дворцы, где пользуюсь не очень хорошей славой, и прихожу сюда, не ощущая потери комфорта. Удивительно, но твои люди приходят сюда ежедневно, чтобы прибраться. Они протирают мрамор, а после полируют его. Они моют окна. Никак не ожидала такого внимания».
«Да, все это они делают по моему распоряжению. Но должен признаться, они считают, что у меня не варит котелок».
«Еще бы они считали по-другому, но это обычная цена за необузданную эксцентричность, а небольшая эксцентричность ничего не стоит, правда?»
«Не знаю, – ответил я, рассмеявшись. – Я пока для себя не решил».
На одном из диванов я заметил гору темного меха норки – покрывало, накидка, что-то вроде этого.
«На случай холодных ночей?» – спросил я.
«Ну да, – ответила она, – а еще для полетов. В облаках нестерпимо холодно».
«Так ты летаешь?» – спросил я, желая потянуть время.
«Конечно летаю, – ответила она невозмутимо. – Как, по-твоему, я иначе могла бы сюда добираться?»
Я рассмеялся, но не слишком громко. Идея представилась мне слишком абсурдной, чтобы ее поддерживать.
В эту минуту Петрония казалась мне невероятно красивой на фоне мягкого света от торшеров. Под мягкой бархатной туникой округло выступали ее груди, а великолепные босые ноги с золотым педикюром явно лишали меня покоя. Я все время пялился на них. У нее были маленькие ножки, что, по-моему, ей очень шло. Большой палец левой ноги она украсила золотым кольцом, проявив коварное кокетство.
Я вдруг полностью ощутил весь груз своего католического воздержания, продлившегося три с половиной года, тем более что в этой особе не было ничего искусственного, она казалась дикой от природы, подлинной.
Я также нашел притягательным тот факт, что теперь она как будто стала ниже ростом – это был уже не тот шестифутовый дьявол, набросившийся на меня в ванной и яростно угрожавший расправой, пока Гоблин ни закидал его осколками.
«Кстати о Гоблине, – сказала она самым любезным тоном, – я знаю, этот демон сейчас не с тобой. Какая потеря. Ты ждешь, что он скоро вернется и предложит тебе свою любовь как преданный пес, или думаешь, что он пропал навсегда?»
«Ты меня поражаешь, – признался я, – как это можно таким милым голоском произносить такие зловещие слова. Я не знаю, навсегда я его потерял или нет. Возможно, что и навсегда. Он мог найти себе другую душу, с которой у него больше общего. Я отдал ему восемнадцать лет своей жизни. Затем нас разъединило расстояние. Я больше не претендую на то, что понимаю его природу».
«Я вовсе не хотела, чтобы мои слова прозвучали зловеще, – сказала она. – По правде говоря – а я всегда люблю говорить правду, если предоставляется возможность, – я никак не ожидала, что ты окажешься сангвиником».
Я тогда не знал, что такое «сангвиник». Она подошла к столу, вынула пробку из бутылки и наполнила киворий.
«Три с половиной года несколько меня смягчили, – сказал я. – А вот я никак не ожидал, что ты пригласишь меня в дом. Наоборот, думал, ты станешь ревниво следовать своему ночному расписанию и дашь мне от ворот поворот».
«А зачем бы я это делала, как по-твоему? – спросила она, протягивая мне чашу. Тут я впервые заметил огромный сапфировый карбункул на ее пальце. – Да, примечательная вещица, – сказала она, когда я принял чашу. – Я сама вырезала портрет бога Марса. Когда-то меня избрали служить ему, только все это оказалось шуткой. Мне случалось быть жертвой очень многих шуток».
«Не представляю почему, – откликнулся я и бросил взгляд на кубок с вином. – Я что, должен пить один?»
Она тихо рассмеялась.
«Пока да, – ответила она. – Прошу, отведай вино без меня. Я очень огорчусь, если ты откажешься».
Воспитание не позволяло мне пренебречь угощением, поэтому я выпил, отметив про себя довольно странный привкус вина, хотя и приятный. Я снова сделал большой глоток, испытывая волнение.
«Ты вправду думаешь то, что говоришь? – спросила она. – Ты не понимаешь, почему люди смеются надо мной? И всегда смеялись?»
«Нет, не понимаю», – ответил я и по привычке выпил еще вина. Его вкус на этот раз показался мне необычайно хорош, особенно если учесть, что я пил на голодный желудок.