Черная камея

Ни крошки на обед, ни крошки на ужин. Без сна в самолете, без сна целые сутки. Я подумал, что нужно быть осмотрительнее.
«Они смеялись и до сих пор смеются, – сказала она, – потому что я и мужчина, и женщина. Но ты ведь не видишь в этом повода для шуток?»
«Я уже тебе ответил, что нет. Думаю, ты просто великолепна. Я и раньше так думал. Боже, какое крепкое вино! Кстати, а это вино? – только тут я заметил, что на бутылках не было этикеток. Мне показалось, будто пол у меня под ногами заходил ходуном. – Ты не против, если я присяду?» – спросил я, озираясь в поисках стула.
«Конечно присядь», – сказала она и пододвинула мне один из стульев с гнутой спинкой. Изящная вещь, абсолютно в греческом стиле. Я вспомнил, как заказывал эти стулья. Аллен тогда едко подколол меня по телефону насчет того, что в моем доме полно лебедей из мрамора и золота.
«Да, работники насмехаются над твоим вкусом, – сказала она, прочитав мои мысли, – но вкус у тебя отличный, не сомневайся».
«А я и не сомневаюсь», – ответил я и опустился на стул, почувствовав себя более уверенно. Чашу я поставил на край стола и оперся на него рукой. Кажется, я чуть не уронил драгоценный потир.
«Выпей еще, – сказала она. – Это особый купаж. Можно сказать, я сама его смешала».
«Не могу», – отказался я, посмотрев на нее снизу вверх. У нее был очень выразительный взгляд, как у всех людей с большими глазами, а ее глаза были просто огромные. Совершенно черные. Она присела на столешницу, глядя на меня, и ободряюще улыбнулась.
«Даже не знаю, как с тобой быть, когда ты такой вежливый, – сказала она. – Когда-то ты вызывал во мне одно лишь раздражение, а теперь я хочу, чтобы ты меня полюбил. Вероятно, ты меня и полюбишь, когда все будет сказано и сделано».
«Вполне возможно, – сказал я, – но любовь ведь бывает такой разной, согласись. Лично я пока не отказался от религии, а ты, как что-то мне подсказывает, живешь свободно».
«Католик, – сказала она. – Ну конечно. Другая вера была бы недостойна тебя и миссис Маккуин. Кажется, однажды вечером в Неаполе я видела тебя и всю твою компанию на мессе. Нет. Это было в катакомбах Сан-Дженнаро. Ваше семейство заказало частную экскурсию. Да, кажется, так оно и было». – Она взяла со стола киворий, наполнила его из бутылки и снова протянула мне.
«Ты видела нас в Неаполе? – Голова у меня начала кружиться. Я сделал еще глоток вина, полагая, что он избавит меня от неприятной дурноты. Иногда ведь так случается. На этот раз не случилось. – Вот здорово, – сказал я. – Потому что я мог бы поклясться, что тоже видел тебя в Неаполе».
«И где это было?» – спросила она.
«Ты мой враг?» – спросил я.
«Ни в малейшей степени, – ответила она. – Если бы я могла, я бы избавила тебя от старости и смерти, от боли и болезней, от льстивых призраков, от мучений, которые доставляет тебе твой дух, Гоблин. Я бы избавила тебя от жары и холода и от выжженной скуки полуденного солнца. Я бы подарила тебе спокойный свет луны, навсегда поселив в царстве Млечного Пути».
«Какие странные слова, – сказал я. – По-моему, в них нет никакого смысла. Я мог бы поклясться, что видел тебя в Неаполе, что видел тебя на моем балконе в отеле “Эксельсиор”, что ночью мне приснился присланный тобой кошмар. Разве это не сумасшествие? Ты ведь наверняка подтвердишь, что все так и было».
«Ночной кошмар? – тихо и ласково спросила она. – Ты называешь частицу моей души кошмаром? Впрочем, кому нужна частица чьей-то души? Тебе кажется, ты жаждешь обладать душой Моны Мэйфейр. Ты даже не представляешь, какой бы показалась тебе твоя Мона сейчас».
«Не играй ее именем», – сказал я, перепуганный последними словами. И вдруг, как мне показалось, все происходящее стало каким-то не таким. Мона, моя возлюбленная Мона. Не говори о Моне. И вино – это вовсе не вино. И дом стал каким-то невероятным. И сама Петрония казалась мне слишком крупной для женщины. И сам я был чересчур пьян, чтобы находиться там, где был.
«Когда я завершу с тобой все, что надо, ты не захочешь видеть никакую Мону Мэйфейр, – произнесла она, быстро, почти зло, хотя голос оставался ласковым. Она мурлыкала, как кошка. – И о моей душе ты больше ничего не узнаешь. Моя душа будет заперта, словно в ней повернули ключ, золоченый ключ. Между нами воцарится молчание, то самое молчание, которое тебе теперь хорошо известно».
«Мне пора убраться отсюда, – слабым голосом сказал я, понимая, что не способен даже подняться. Я попытался. Ноги не слушались. – Я должен дойти до лодки. Если в тебе осталась хоть крупица чести, ты мне поможешь».
«У меня ее вообще нет, так что оставайся на месте, – сказала Петрония. – Мы расстанемся скоро, но в мое время, не в твое, а потом можешь считать этот дом своим, я даже передам тебе