Черная камея

мавзолей. Да, забирай все, рискни, и, возможно, ты даже станешь тосковать по этому темному живому болоту, как часто тосковала я. Мне кажется, я ждала тебя этих долгих три с половиной года, зная заранее, что как только мы увидимся, я сразу уступлю тебе все. Да, я тебя ждала. И почему теперь это нужно сделать, я не знаю…»
«Что? Что нужно сделать? О чем ты говоришь? – я взмолился. – Я тебя не понимаю».
«Зло прирастает с каждой минутой, – сказала она, – в конце концов оно выстреливает, превращаясь в другое зло, и я разрешаюсь от бремени, чего не могла сделать при жизни».
«Я тебя не понимаю».
Она повернулась и посмотрела на меня сверху вниз, и тут на ее лице появилась совершенно необыкновенная улыбка.
«Почему у меня такое чувство, будто ты гигантская кошка? – неожиданно спросил я. – Даже твои прелестные глаза и то кошачьи, а я словно твоя несчастная жертва, выбранная случайно».
«Только не случайно, – сказала она, став серьезной. – Не случайно. Выбор сделан тщательно, с учетом обстоятельств, достоинств и одиночества. Ничего случайного. Ты обласкан любовью. Тебя давно ждут».
Я окончательно опьянел. Еще немного – и я бы отключился.
Фигура передо мною начала вспыхивать и гаснуть, словно кто-то баловался выключателем, желая довести меня до сумасшествия. Я попытался встать, но не смог. Отставив киворий на край стола, я отодвинул его правой рукой. Петрония вновь наполнила его вином. Больше не буду, подумал я, но тут она подняла киворий и поднесла к моим губам. Я попытался отказаться. Она наклонила его – пришлось пить, и вино стекало по шее на рубашку. Вино было превосходное, теперь оно казалось мне гораздо вкуснее, чем вначале. Я откинулся на спинку стула. Увидел, что киворий валяется на полу. Увидел красное вино на мраморе.
«Только не на прекрасном белом мраморе, – сказал я, – оно похоже на кровь, посмотри». – Я снова попытался подняться и не смог.
Петрония опустилась передо мной на колени.
«Во мне есть жестокость, – сказала она. – Во мне есть жестокость, и она не останется без ответа. Ничего другого от меня не жди. Ты получишь дары, которые я сама для тебя выберу, только такие, и я не порождаю хныкающих ублюдков, как это делают многие, питающиеся старичьем. Когда я тебя покину, ты будешь сильным и будешь владеть дарами, без которых тебе не обойтись».
Я не мог ей ответить. Губы больше не шевелились.
Внезапно я увидел за ее спиной Гоблина! Его очертания были смутны, но вовсе не иллюзорны, и Петрония выпрямилась в ярости, пытаясь сбросить его с себя, но он успел захватить ее шею локтем, совсем как когда-то она придушила меня. Петрония принялась топать, отпихивая его локтем. Гоблин растворился в воздухе, но тут же снова напал на нее, чем привел Петронию в бешенство.
И снова замигал свет. Я оставался парализованным. При одной яркой вспышке я разглядел, что она метнулась в другой конец комнаты. Там она забрала огромную накидку из норки и приблизилась ко мне. Гоблин снова попытался придушить ее, но Петрония оказалась сильнее. Отбросив в сторону Гоблина, она потянулась ко мне, одним движением худой руки подняла меня со стула, закутала в норку, словно давно привыкла это делать, а затем заключила в объятия.
«Попрощайся со своим любовником!» – злобно бросила она Гоблину.
Мы оказались в открытом пространстве. Гоблин цеплялся за нас. Я видел его лицо, его открытый рот, из которого вырывался вой. А потом он начал соскальзывать вниз, вниз, словно тонул.
Мы поднимались все выше, и вот уже облака оказались подо мною. Ветер дул мне в лицо, замораживая холодом, но это не имело значения, потому что вокруг сияли великолепные звезды.
Петрония прижала губы к моему уху, и, прежде чем сознание окончательно меня покинуло, я услышал ее голос:
«Обрати внимание на эти холодные маяки, ибо за всю свою долгую жизнь ты, вероятно, не найдешь более теплых друзей, чем они».

Я очнулся средь бела дня. Оказалось, что я лежу на мягкой кровати посреди террасы и вокруг меня везде цветы. Вдоль всей балюстрады стояла герань в горшках, а за ней бело-розовые олеандры, и мне вдруг показалось сквозь дурноту и туман, что вдалеке, справа, виднеется гора, по форме в точности как Везувий. Я поднялся, мучимый тошнотой и болью, кое-как доковылял до перил и посмотрел вниз: там вдалеке я увидел черепичные крыши города и убедился, что этим способом убежать не удастся.
Слева проходила извилистая дорога, по которой неслись машины, казавшиеся с такого расстояния крошечными жучками. Итальянское побережье, во всей своей изломанности и великолепии, а за дорогой тихо шумело море. Солнце, стоявшее