Черная камея

собрание старой плетеной мебели, с которой было связано множество историй. Но только до того времени, когда я почувствовал себя там полным хозяином.
Но позволь мне вернуться к главному повествованию.
Постояльцы, жившие здесь на полном пансионе, были не только моей единственной компанией, но и своего рода воспитателями. Все они оказывали на меня то или иное влияние. Эти по большей части дружелюбные и привлекательные люди (я вообще всегда вижу в окружающих только хорошее до тех пор, пока кто-нибудь не укажет мне, что я ошибаюсь) нередко приглашали меня в свои комнаты или просили посидеть с ними за большим столом во время завтрака и рассказать об Особняке, как мы не без претензий называли этот дом. Я обычно откликался на такую благожелательность, да и Гоблину тоже было интересно. Стоило мне заговорить с ним или о нем, а это случалось постоянно, как гости тут же заявляли, что Гоблин – самое интригующее существо на земле.
«Значит, у тебя есть маленький невидимый дружок!» – торжествующе восклицал кто-нибудь из них, словно неожиданно узнавал, что перед домом захоронено золото конфедератов.
«Расскажи нам о своем маленьком привидении», – просил другой.
Я выполнял просьбу и при этом ласково похлопывал или поглаживал Гоблина по спине, доставляя тому несказанное удовольствие. В такие дни он надолго становился осязаемым и лишь по необходимости, к моему великому сожалению, растворялся в воздухе и исчезал.
Даже если бы за создание таинственной атмосферы на ферме Блэквуд мне платили жалованье, я бы, наверное, не мог справиться с этим лучше, ибо действительно любил родной дом. Гости в свою очередь тоже вносили свою лепту: как я уже говорил, время от времени кто-нибудь из них заявлял, что видел то старика Манфреда, который, хмурясь, глядел на него из зеркала, то милую Вирджинию Ли, бродившую по комнатам в поисках своих осиротевших детей.
Я впитывал в себя все, что могли дать эти легенды и их бесчисленные вариации, учился у старших думать и чувствовать по-взрослому и с ранних лет начал считать себя таким же самостоятельным и независимым, каким был старый Манфред. Гоблин легко вписывался в мою жизнь.
Манфред Блэквуд появился в этих краях в тысяча восемьсот восемьдесят первом году вместе с молодой женой Вирджинией Ли. Он начинал как держатель салуна в окрестностях Нового Орлеана, потом решил сколотить состояние на торговле и перебраться в город, но не нашел там подходящего места, отвечавшего его представлениям о роскоши, и в конце концов переехал на просторы северного берега озера Поншатрен.
Здесь он нашел участок, состоящий из возвышенного клочка земли, где можно было возвести потрясающий особняк (с пристройками для слуг, конюшнями, террасами и лужайками), двух сотен акров дремучих болот, чтобы охотиться, и очаровательного заброшенного кладбища с каменной церквушкой, от которой остались одни стены, – в память о тех семьях, которые давным-давно вымерли или покинули эти места.
Манфред разослал своих архитекторов в лучшие дома натчезов

, чтобы отыскать наиболее интересные детали для своего особняка, а за созданием изогнутой лестницы и фресок в стиле греческого ренессанса он наблюдал лично.
Все это делалось из любви к Вирджинии Ли. А ей так полюбилось кладбище, что она даже иногда ходила в пустую каменную церквушку помолиться.
Четыре дуба, что охраняют кладбище сейчас, уже в то время были довольно высокими, а близость старого кладбища к болоту с его уродливыми кипарисами и бесконечными гирляндами луизианского мха несомненно усиливала, да и усиливает до сих пор общую атмосферу меланхолии.
Но Вирджиния Ли не была сентиментальной викторианской девушкой. Образованная, любящая свое дело медсестра выхаживала Манфреда в больнице Нового Орлеана, куда он попал с жестоким приступом желтой лихорадки и, как многие ирландцы, едва не умер от этой болезни. Она с огромной неохотой оставила свою профессию, но Манфред, гораздо старше ее и опытнее, был очень настойчив и в конце концов окончательно покорил юное сердце.
Именно для Вирджинии Ли Манфред заказал свой портрет, который сейчас висит в гостиной. Манфреду было за сорок, когда он позировал художнику, но уже тогда он начал внешне походить на бульдога: обвисшие щеки, упрямо выпирающая нижняя челюсть и большие печальные голубые глаза. К этому времени, то есть приблизительно к тысяча восемьсот восемьдесят пятому году, его пышная шевелюра уже успела поседеть. Даже через сорок лет, когда тетушка Куин получила от него в подарок камею, а вскоре после этого он навсегда пропал на болоте, волосы Манфреда оставались по-юношески густыми.
На портрете он не выглядит порочным.