Он не мог предупредить Сталина, что война начнется 22 июня. Он не мог польстить Берии титулом лучшего кризисного менеджера ХХ века. Ему нужно было просто выжить в трудные и тяжелые послевоенные годы. Выжить и сделать хоть что-то для Родины. Он выжил. Он сделал… Легенду о «Белой Стреле» он постарается воплотить в «Белой кошке»… Как понимает и как сумеет…
Авторы: Руб Андрей Викторович, Руб Александр Викторович
Над кабиной возникает, вытянутое от удивления, лицо водилы, с выгоревшими на солнце бровями:
— Да вы что мужики! Это товарищ старший лейтенант приказал остановиться.
— «…лядь! Сын козы!» — вырвалось у меня.
Поднявшись, посмотрел на сопровождающего. Одетый в синий китель с потертыми погонами и армейские галифе, заправленные в нечищеные хромачи, тот стоял посреди дороги и пялился на нас. Не зря я давил своим парням на психику. Они возвращали свои воинские навыки очень быстро. Все поднялись из относительных укрытий.
— Внеплановая тренировка прошла на «хорошо». Оценка снижена из-за командира. Поздно реагирует!
Я старался разрядить обстановку — у Семы морда лица предвещала сквернословие с мордобитием.
— Во, командир, побачь — Ничипорук демонстрировал вырванный на прочь карман ватника, — цеж не водыла, це вредыла!
— А нечего набивать карманы. Они и не будут цепляться! — ржал Геня, улыбался Иваныч, отряхивая новую, но уже изрядно помятую синию форму.
Парни продолжили ржать над «Бачь!», а я направился к худощавому, как все мы старлею.
— Санитарная остановка? А где кафе и «заправка»? — грустно пошутил я сам для себя.
— Вот смотрите, что творят гады! — меня не слушали. Сопровождающий, повернув ко мне неровно стриженный затылок, возмущенно рукой показывал по сторонам дороги.
— Ничего себе, а неожиданно, однако.
На деревьях с двух сторон висели куски фанеры: «Сталин Крывавы кат беларусав»;
«Незалежнасць ад чырвонага фашызму»;
«Жыве Беларусь»;
«Няхай жыве вольная Беларусь»
Приподняв фуражку, я почесал затылок. Несильно, но помогает. В кино, по телевизору я видел подобные тексты в западноукраинской, польской прибалтийской интерпретации. Но дома, в Белоруссии признаться не ожидал.
Громко возмущаясь на русском матерном старлей, придерживая кобуру, поперся уничтожать творчество местных. Я тупо смотрел ему в след.
И вдруг меня как током пробило:
— ЛОЖИСЬ! — заорал я, форсировав голос, первое, что пришло в голову.
Рефлекс у сопровождающего был отработан. Старлей, не жалея одежды, резко упал на землю, там где стоял. Фуражка ещё катилась по дороге, а он очень умело уже уползал на обочину.
Мои парни и водила не менее быстро перемещались в придорожные заросли.
Собрав всех у машины, я начал объяснять:
— Товарищ старший лейтенант, а скажите мне «темному», что вы собирались сделать, когда я вас остановил?
— Как это что! Немедленно уничтожить это…, эту… — от возмущения он не находил слов. Мне стало грустно и как-то равнодушно. Наш черноволосый и черноглазый представитель вечно угнетенного народа начал ржать.
— Сема, ты тоже «ничого не зразумил»?
— А шо я? Крайнего знайшлы?
Я поморщился и махнув рукой, повернулся к Шацу:
— Генрих, хорош, стебаться, Объясняй, давай.
— А вот так значит. Как всегда Шац отвечай.
— Геня, хорош.
— Да заминировано там. На лохов расчитано. Возмущенные честные граждане рвануться уничтожать, а их самих… БУХ!
Пришло время чесать репу курносому старлею.
— Кто знает саперное дело? — я оглядел нашу маленькую группу. Ответа не было.
— Старшина?
— А шо Шац, старшина Шац давно на дембеле. И если помнит товарищ командир, саперы всегда придавались. Эх, помню, вечно их вначале кормили. Го-олодные-е они были…
— Понятно. Сейчас: «К машине!». А вы, — я обратился к узкоплечему сопровождающему, — по прибытии в управление доложите. Пусть саперы осмотрят, ну и так далее.
— Но так, же нельзя — завозмущался старлей. — Тут же много народу ходит-ездит!
— Знаю! Знаю, так же что вы на меня напишите рапорт и обвините в бездействии, но людей и вас я гробить не буду.
Всё. Наперад!
Когда все уже погрузились, до меня дошло: «А обозначить возможные мины?». Пришлось снова спешиваться.
С колышками понятно. А вот где взять красную краску? Это поставило меня в тупик.
Лес. Ни души вокруг.
— Кровь?
— Не она побуреет, а дождь смоет…
— Генрих, а «партрабочие» нам «кумача» не подкинули?
Вот за что уважаю хлопца-за понятливость. Намек понял моментом — и уже роется в «некотором количестве материалов».
— Во, нашел, Но это не то.
Шац держал в руках самодельный флаг. Меня аж передернуло.
— Положи. И забудь идею.
Генрих правильно рассудил. За использование флага в «ненадлежащих целях» посадят всех и навсегда. Здесь не РФ.
Здесь флаг — символ, за который умирают.
Но делать же что-то надо? Выход предложил спокойный и рассудительный Иваныч:
