Он не мог предупредить Сталина, что война начнется 22 июня. Он не мог польстить Берии титулом лучшего кризисного менеджера ХХ века. Ему нужно было просто выжить в трудные и тяжелые послевоенные годы. Выжить и сделать хоть что-то для Родины. Он выжил. Он сделал… Легенду о «Белой Стреле» он постарается воплотить в «Белой кошке»… Как понимает и как сумеет…
Авторы: Руб Андрей Викторович, Руб Александр Викторович
а недостатки как были, так и остаются».
Как на службе в моем будущем из ничего надо было сделать, что-то, да ещё и так, чтобы понравилось начальнику, так и здесь. Не знают как, не знают с кем, но скрытый опорный пункт надо строить…
В дежурке в это время шел подробный допрос почтальона Гойтовича. Того нелегкая принесла со свежими газетами. Письмоносца тут же взяли в оборот. Как потом рассказывал Дыхно, добрых два часа пожилого дядьку под разными предлогами заставляли снова и снова пересказывать, что он видел, что он слышал, что подумал, кому и что сказал. Наконец вымотанного в конец местного «Печкина» отпустили. Минут через пять он снова вернулся. И именно в этот момент мы с начальниками шли через дежурку.
На негромкий вопрос старлея-следока:
— Вы что-то забыли?
Тот и выдал:
— Забыл отдать «малого брехуна», — и протянул местную «Районную правду».
Все замерли. Тишину в дежурке можно было резать кусками. Вначале я не сообразил в чем дело, с удивлением оглядывая присутствующих. Мать с отцом у меня тоже называли местный «Балтийский луч» «брехаловкой» И только потом дошло: мужик только что добыл себе срок.
— «Большой брехун», небось, это центральная пресса? — с иронией поинтерисовался Плаксин, натягивая перчатки.
— Так, пан. — «Печкин» ещё не понял, как попал.
Майор кивнул своему подчиненному, и мы вышли. Мужика было жаль. Живший в панской Польше он плохо ориентировался в реалиях СССР.
Реалии СССР, оказывается, плохо знал я. Опять же со слов Дыхно, выяснилось что почтальона «просто» от… побили вообщем и обещали «накатать телегу» в районную контору связи. Где-то через две недели у нас был новый «Печкин»
Вслед за буханьем сапог в хату зашли двое автоматчиков. Один остался у порога, второй осматривал закутки и углы. Проверяли: нет ли кроме Язепа ещё кого. Седой хуторянин неторопливыми движениями завернул в тряпицу лежавшее перед ним и, положив руки на стол, молча ждал.
Начальники не любят рисковать. Всегда впереди них заходят нижние чины. Сейчас они убедятся, что он один и зайдёт Пан.
Внутренне усмехнувшись, Язеп вспомнил, как в июле сорок первого так же в сопровождении солдат к нему приходил чин из крайскомандатур. Новая власть хотела кушать. Они — «власти», всегда хотят есть, а работать приходится им — крестьянам. Тогда, увидев фото сыновей в польской форме, немецкий офицер через переводчика захотел уточнить, где они находятся сейчас. О младшем он ничего не знал, а старший косил сено недалеко на лесной опушке.
— Гут! — И дальше разразился длинным высказыванием из которого мужик — знаток немецкого перевел, что мол кто хорошо работает, того они будут всячески поощрять, а лентяев и пьяниц — вплоть до расстрела.
После этого ему под роспись вручили листок, где перечислялось, что и сколько хутор должен поставлять по указанным ценам. В конце сообщалось, что реализация излишков продукции разрешается по свободным ценам.
«Излишков» по тем предписаниям, оставаться не могло в принципе. У немцев учитывалось ВСЁ: яйца, перья, мясо, зерно, сено, солома…
Противник Советов был рачительным хозяином. У Язепа и соседей побывал агроном, потребовавший перехода с «трехпольной» системы обработки земли на «шестипольную». По всему кресу возили племенных жеребца и быка — улучшали породу скота. По доступным ценам продавали культиваторы и прочую технику. Через полгода заработали мельница и маслобойка. Осенью вновь заработала школа, стали привозить кино.
Пожалуй, прикинул седой беларус, в первые годы оккупации крестьяне стали жить богаче, чем при Советах.
С потолка посыпался мелкий мусор. Кто-то грузный лазил по чердаку.
«Ну и что они там надеются найти, кроме пыли и мусора? Пулемет? Это ж, каким дурнем надо быть, чтобы прятать его в хате?» — с иронией подумал сидящий за столом хуторянин.
Угрюмым молчанием неприязни встретил хозяин незванных гостей: милиционера-жыда и его начальника, офицера с большой звездой на погонах.
Офицер, заложив руки за спину, прошелся по хате, некоторое время постоял у снимков на стене.
— В «похозяйственной книге» сельсовета сыновья у вас не упоминаются, где они сейчас? — голос офицера был ровен и сух.
Хуторянин наклонил голову, чтобы скрыть влагу в глазах. От накатившего чувства-воспоминания в горле стоял ком. Оба сына, его гордость и надежда сгинули на клятой войне.
Помедлив, все так же уставившись в пол, достал из свертка конверт и пододвинул на середину стола.
«Господи! Какой же стыд, прикрываться смертью сына…» Непрошеная слеза предательски капнула
