Он не мог предупредить Сталина, что война начнется 22 июня. Он не мог польстить Берии титулом лучшего кризисного менеджера ХХ века. Ему нужно было просто выжить в трудные и тяжелые послевоенные годы. Выжить и сделать хоть что-то для Родины. Он выжил. Он сделал… Легенду о «Белой Стреле» он постарается воплотить в «Белой кошке»… Как понимает и как сумеет…
Авторы: Руб Андрей Викторович, Руб Александр Викторович
но… вмешивать в свои дела никого не охота. Боюсь, искать всех «отдавальщиков» сильно будут.
— «Господь не выдаст, свинья не съест!», — философски высказался Шац и, услышав топанье сапог в коридоре, внезапно посерьезнев, многозначительно спросил. — Пивка вечером выпьем?
— С удовольствием…
— А что у нас сегодня на обед?
— Сегодня у нас великолепнейший суп с кониной. Вчера мне выдали на складе шесть кило роскошных костей. Сережа… — ты не поверишь, но на некоторых — я даже видел кусочки мяса, — он мечтательно закатил глаза. — Это конечно, не «гефилте фиш», — он вкусно почмокал губами. — О-о… я помню, как готовила его тетя Сара, но уверяю тебя Серёжа — это тоже будет нечто. Богатая еда… и даже с перловкой…
Кормежка в нашей маленькой столовой была так себе — паршивенькой. Но чаще старались сварить хоть какой-нибудь супчик. Пусть — пустой, дрянь, но горячее. Есть в столовой было более прагматично, что ли. Не надо заморачиваться — на «что поесть, когда приготовить». Не надо возвращаться домой, а потом обратно или думать — «что и как» взять с собой. Опять же, платить хозяйке не надо — за готовку. А тут кормили. День у нас совсем ненормированный. И еда — это праздник.
Как там было в какой-то дурацкой рекламе: «Это праздник каждый день!».
Кстати о бабах… Пардон о женщинах. Поначалу у меня был — культурологический шок… Эм-м… скажем так — от запахов. Но природа брала своё. Никуда от неё паскуды — не денешься. Были у меня «связи на стороне». Но горжусь, «что в связях порочащих его — замечен не был».
Я же проверяющий. Тут есть и магазин «ОсобТорга», и закрытые распределители. Это те — всем знакомые по книжкам. Я видел их вживую. Закрытые распределители снабжали начальство «микояновским пайком» в объёме 1933 года — набор из шестнадцати наименований, включая папиросы, мыло, три бутылки спиртного в месяц. Я-то в силу своей незначительности, мог это — только «охранять». Пост у меня там был. Вернее постовой, ибо опасалось начальство эксцессов. Мои постовые проверяли сторожей, а я в основном, постовых. А сторожа — это не дедушки-пенсионеры, как мне представлялось всегда, а — бабы. Пардон… — женщины, фемины и прочие девушки.
Так вот, сторожат — женщины, и как не странно, зачастую молодухи. Как говорится — «в самом соку»… Озверевшие от недостатка мужского внимания и ласки — они, мало того что были готовы на все. Многие старались любыми способами затащить мужчину в койку. Время такое…
И многим это удавалось — мое сердце не камень!
Ночью город вымирал… вроде как — темно и голодно… Но только вот и это — не совсем так или совсем — не так… Это — как посмотреть. Местами — так! Никаких клубов конечно нет. Но мужики-то — есть мужики!
Кто-то возвращался с фронта — праздник! У кого-то — день рождения, крестины, именины или получка… От скудости и неустроенности, от нищеты и бытовухи, от радости или по поводу. НО… мужчины, и женщины — заменившие многих из них, гуляют! Радуются от души — ЖИЗНИ. Она тут… — плохая и неустроенная, голодная и тяжелая… но — ЖИВАЯ. Бьет она ключом. Живет народ в преддверии счастья — война кончилась. И какая война! И вот-вот — наступит счастливое будущее. Вера их согревает. И я потихоньку становлюсь частью их, частью этого мира. Он — мой, а я — его. Проникаюсь настроением и мыслями, становлюсь — «как все». А как всегда — «отпраздновав», мужики лихо прутся к женским баракам и общагам, размещающимся там же. Времена и здания меняются, но «он» как стоял — так и стоять будет! И все мысли сводятся к этому. Жизнь… — она всегда берет своё. И даже любовь, в общей комнате на четверых или шестерых женщин, за тряпочной занавеской — норма. Остальные деликатно молчат или занимаются своими делами — делая вид, что ничего слышат. Все так живут…
А вечером мы пошли — «культурно пропустить по кружечке».
Информация неизвестная Николаю…
Пиво в Советском Союзе, в отличие от секса, было. Наркомпищепром (Наркомат Пищевой Промышленности) неусыпно заботился о том, чтобы на столе советского человека было всё, как в лучших домах, в том числе, и бутылочка-другая пивка.
Еще до войны начали выпускать 8 сортов советского пива.
Четыре «светлых» сорта: «Жигулевское», «Русское», «Московское» и «Ленинградское».
И четыре «темных»: «Украинское», «Мартовское», «Портер» и «Карамельное». Последнее содержало не больше 1,5 процента алкоголя и предназначалось для диетического питания, в частности, повышения лактации у кормящих женщин.
Разнообразие сортов советского пива декларировалось в прессе, рекламных плакатах и кулинарных книгах. На деле же в продажу поступало всего два: «Московское» и вечное «Жигулевское». «Московское» стоило 22 рубля, а демократичное «Жигулевское» — 15 рублей за бутылку емкостью 0,33 литра. Разница в цене иногда служила поводом для махинаций. Так, работницы буфета концертного зала им. Чайковского, очага культуры, между прочим, в теплой воде отклеивали этикетки с использованных бутылочек «Московского» и присобачивали их на «Жигулевское». Чистая прибыль составляла десятки тысяч рублей в месяц — немыслимая сумма по тем временам. Несчастный Володя Шарапов, напомню, давился кофейком, купленным на 100 рублей в «Астории». А Сталинская премия 1 степени составляла 100 тысяч рублей. Нечестные буфетчицы жили явно получше и тех, и других. Правда, недолго. Вскоре их повязали, судили и приговорили к заключению с конфискацией имущества и поражением в правах. Такие вот приключения пива в СССР.
Губит, как говорится, людей не пиво…[11]
