Он не мог предупредить Сталина, что война начнется 22 июня. Он не мог польстить Берии титулом лучшего кризисного менеджера ХХ века. Ему нужно было просто выжить в трудные и тяжелые послевоенные годы. Выжить и сделать хоть что-то для Родины. Он выжил. Он сделал… Легенду о «Белой Стреле» он постарается воплотить в «Белой кошке»… Как понимает и как сумеет…
Авторы: Руб Андрей Викторович, Руб Александр Викторович
вдруг за десять метров до немецких окопов Захар встает в полный рост и идет молча на опешивших немцев. Такое повторилось несколько раз. Он не искал смерти, но его нервы сдали. Мы решили его спасти. К начальству пришла делегация разведчиков. Мы попросили сберечь Пилата, и не направлять его больше в поиск. Уже шел апрель сорок пятого года. Облап поговорил с Пилатом лично, и Захар согласился перейти в разведотдел дивизии. После Кенигсберга, нас погрузили в эшелоны и перебросили на берлинское направление. Колонна штаба дивизии добиралась под Берлин на автомашинах. Когда они прибыли, мы стали спрашивать — «Где Пилат?». Все только глаза отводят в сторону и молчат. Выяснилось следующее…
Ехали они через Польшу. Где-то под Познанью, в какой-то деревне попали на польскую свадьбу. Захар никогда не пил спиртного и остался возле машины. С ними был капитан — шифровальщик, ходивший все время вместе с портфелем с секретными документами. Выходит этот пьяный капитан из дома, где шла свадьба, без «секретного» портфеля. Захар стоял возле машины. Капитан с матами набросился на него — «Где мой портфель?». Захар ответил — «У меня своего барахла хватает, а вы за своим сами присматривайте».
Пьяный капитан вытащил пистолет и засадил три пули в живот Захару. Насмерть…
Пошли мы этого «секретчика» убивать. Начальство к этому приготовилось. Возле дома с арестованным капитаном разместили в боевой готовности взвод автоматчиков, ждут разведроту. Но даже Облап не стал нас уговаривать остановиться. Он тоже чтил законы разведчиков. Пришли к этому дому. Навстречу мне вышел прокурор дивизии Гуревич.
— Гена, — говорит он, — не делайте этого.
Я отвечаю прокурору:
— У этой гниды — отец генерал. Он-то своего сыночка вытащит из этого дела.
Прокурор ответил:
— Я даю тебе офицерское слово, что эту тварь мы засадим за решетку на всю его жизнь…
Короче, много там народа собралось, и не дали нам отомстить за Захара. Но убийца получил максимальный срок заключения по законам того времени… В 1951 году, после окончания института, я оказался в Москве, на практике. На какой-то подмосковной станции мимо меня прошмыгнул в электричку знакомый силуэт. Двери вагона закрылись. Из окна отдаляющегося вагона на меня смотрел тот капитан, убийца… Выяснил я потом, что устроил папа-генерал амнистию родному сыночку…
Из реальных воспоминаний фронтовика-разведчика.
Я пришел на службу в очень мрачном настроении.
Вчера вечером, когда я пришел домой, Амалия билась практически в истерике. Только вот выражалось это несколько… по-другому. Я когда вошел — она обреченно и неподвижно сидела на стуле уставившись в никуда. Обессилено опустив руки между колен и молча плакала. Слезы прозрачными горошинами скатывались по щекам. По мокрым дорожкам проложенным предыдущими.
— Что случилось? — я наклонился к ней.
— Карточки украли… — прошептала она. — Все…
Объяснить что это такое, в моё прошлое — сытое время, сложно. Это вся возможная еда на месяц. Можно купить на барахолке. Можно. На это нет денег. Зарплаты Амалии в пару сотен хватит на четыре буханки или даже на пять… при удаче. А дальше?
Это непредставимая трагедия. Есть конечно, кое-какие запасы. Зелень есть.
Картошки и той пока нет. Скверно.
— Не реви! — начальным голосом скомандовал я. Нужно прервать поток отчаяния, захлестнувший её с головой.
— Встань!
Она в некотором обалдении встала.
— Не реви — проживем!
— Как?
— Найду я твои карточки.
— Да как же ты их найдешь, Сережа?
— Мое дело…
Я сходил к себе и принес с килограмм пшена, недавно купленный на барахолке на «нетрудовые» доходы.
— Вот. Каши свари… — нам! И вот… — я протянул чулки. — Сменяй на хлеб…
— Да как же… — она вовсю распахнула глаза. — Это же… — А вот так! И ничего не говори мне! Просто сменяй. Может я завтра и не поймаю вора, а только через неделю. А жить-то надо.
Она неверяще смотрела на меня.
— Все. И не вздумай меня благодарить! Я пойду умоюсь и полежу немного… Не бойся — проживем! Вон какую войну выиграли — и чтоб после неё с голоду помереть? Не будет такого!
Теперь утром я сидел у себя в кабинете и абсолютно трезвый — мрачновато мучился с извечной русской проблемой. Я раздумывал: «Что делать? И кто виноват?».
— Привет, Серый!
Дверь с треском распахнулась, и на пороге появился Шац… или не он? Тот, кто появился на пороге кабинета весьма мало походил на моего друга. Жесткие, застывшие черты и мертвые, какие-то белые глаза… пожалуй, такого Шаца — я не знал.
Не знаю, как про него сказать, но это было и не нужно. Мое тело мое отреагировало, так как надо… или как не надо? И кажется вообще без
