Он не мог предупредить Сталина, что война начнется 22 июня. Он не мог польстить Берии титулом лучшего кризисного менеджера ХХ века. Ему нужно было просто выжить в трудные и тяжелые послевоенные годы. Выжить и сделать хоть что-то для Родины. Он выжил. Он сделал… Легенду о «Белой Стреле» он постарается воплотить в «Белой кошке»… Как понимает и как сумеет…
Авторы: Руб Андрей Викторович, Руб Александр Викторович
десять максимум. Страховал я Шаца на всякий случай.
Генрих, бесшумно переместившись через двор к входной двери, стал неслышим и невидим. Тени и куски почти осязаемой темноты во дворе, приняли в свои ласковые объятья своего друга и надежно укрыли его от чужих и недобрых глаз. Самое паскудное — ждать. На часах стрелки перевалили за полночь. Гуляки в доме и не думали успокаиваться. Глухо слышались крики, смех, женские взвизги… веселье в доме шло полным ходом. Наконец дверь распахнулась и слепо пяля в темноту глаза со света, на пороге появился какой-то шрих. Все-таки правильно мы рассчитали. Кто-то, да пойдет в туалет. Пьяно мыча какую-то песню, заплетающимися шагами и покачиваясь, мужик в распахнутой рубахе дошел только до угла. До дощатого туалета в десятке шагов, ему было идти лень…
Тьма за его спиной на секунду материализовалась… и коротко всхлипнув — он обмяк. И бесформенный ком абсолютно бесшумно стал перемещаться в сторону будки с удобствами. Продолжая держать вход на прицеле, я, молча про себя, подивился чужим умениям. Разного мусора — веток там, сена какого-то во дворе хватало. А, поди ж ты… — он и с «грузом» не шумнул. Опыт — великое дело. Со стороны работающего разведчика не доносилось ни звука. А я мало того, что был метрах в двадцати-тридцати, так еще и специально прислушивался. А то, что он наскоро там потрошит пленника — я знал. Вот же умелец — я коротко позавидовал ему. Мое «тело» видимо это тоже умело, но я об этом не очень помнил. А лежание и ожидание — пока никаких эмоций не вызывало. Я сторожил вход и изредка кидал взгляд в сторону «беседующих».
Пара минут и в мертвом свете луны от туалета бесшумно отделилась фигура.
Причем двигалась она в каком-то слегка рваном ритме. Вроде даже покачиваясь. Приблизившись в двери, он махнул мне рукой. Прихватив гранаты, я переместился к нему и положил их рядом со входом.
— Коридор прямо, — начал он шепотом доклад. — Дверь сразу слева, примерно три шага. В доме шестеро. Хозяйка и вся банда Февраля. Празднуют. Они вчера взяли лавку на Майском. Я иду первым.
— Как и договаривались — твоя дверь, мои гранаты.
Шац достал еще один нож из-за голенища и ухватил палку — сломанный черенок от чего-то. Я тут же сунул ствол за ремень.
— Пошли!
Шац встал слева от двери — ближе к входу, ухватившись за ручку. А я — справа. Ухватив поудобнее гранату, я надел кольцо на большой палец. Бандиты в доме пока не хватились отошедшего по нужде товарища. Гулянка продолжалась в полный рост. — Давай!
Генрих распахнул дверь. Мне в уши ударил шум, до этого сильно приглушаемый дверью — оббитой изнутри тканью, а глаза резанул свет. Народ во всю, что-то отмечал. Распахнувшаяся дверь только у двоих сидящих с краю привлекла внимание. Не особо разглядывая картинку, я дернул кольцо. Терочный запал прошипел и я швырнул «разделочную доску» в дальний угол. И следом под стол вторую. — Закрывай!
Генрих захлопнул дверь и тут же заботливо подпер ее колом. Мы подхватились и моментально выскочили на улицу, тут же упав на землю, прямо за порогом. В доме знатно грохнуло. Почти слитно. С неслышным звоном вынесло окна со ставнями. Ёпть!
Перед моей головой воткнулась здоровенная щепка. Почти полено. Я оторвал ладони от ушей. Мельком успев, подивится тому, что тело умнее меня — и успело само зажать уши и открыть рот. Я мог в горячке и не сообразить. Плохо, что не просчитал деревяшки! С некоторым опасением я даже потратил секунду на разглядывание едва не прилетевшего мне «подарочка». Могло бы и пришибить. Я подскочил и с удивлением обнаружил, что Генриха нет. Где-то вдалеке уже заполошным лаем заливалась несколько удивительно уцелевших собак, было слышно свистки ночных сторожей. В окнах дома метались отблески начинающегося пожара. Кто-то внутри с подвывом стонал…
«Во, бля — разворошили муравейник! Счас начнется…!» — Геня, твою мать! Ты где? — вполголоса выругался я оглядываясь. Ну никак он не мог успеть добежать до забора. Шебуршание в доме подтвердило, что я ошибаюсь. Стоны затихли, сменившись хриплым бульканьем. Я вытащил «Вальтер» и потряс головой — вытряхивая из ушей последние куски ваты — набившиеся туда. Сделал шаг назад в кромешную темь тени от дома. Я сторожил.
Странное состояние, мельком опять подивился я, стоя там. У меня сейчас как будто несколько потоков сознания. Один — сидит такой спокойный внутри и неторопливо думает и оценивание все происходящее, еще и пытаясь думать, о разном. А второй, как чуткий зверь — смотрит и слушает по сторонам, готовый в любую секунду среагировать на возможную опасность. Из дверей выскочил Генрих. Его руки на секунду влажно блеснули.
— Всё, — хрипло выдохнул он. — Живых нет.
Развернув тряпку с завернутой в нее дохлой гранатой,
