Он не мог предупредить Сталина, что война начнется 22 июня. Он не мог польстить Берии титулом лучшего кризисного менеджера ХХ века. Ему нужно было просто выжить в трудные и тяжелые послевоенные годы. Выжить и сделать хоть что-то для Родины. Он выжил. Он сделал… Легенду о «Белой Стреле» он постарается воплотить в «Белой кошке»… Как понимает и как сумеет…
Авторы: Руб Андрей Викторович, Руб Александр Викторович
пример. Порвал ты у нас на машине колесо — пошел, купил. Стоит оно сто долларов. Нет такого — на «барахолке» купил. Или там в интернете. Такое если позарез нужно… — за триста. А когда тебе предложат это колесо за тысячу триста? Долларов? Да на хрен такая машина нужна. Если у тебя действительно средняя зарплата.
А вот те, кого мы кончили сегодня — ворье. Профессиональное. И неисправимое. Можете мне поверить… Они суки, убежденные враги. И на зоне они работать не будут. На черной. А красных сейчас почти и нет. На красной — либо смерть примут, либо попытаются зарезать кого-то, чтоб срок добавили и отправили на другую зону.
— Геня, — внезапно прервал я наше молчание. — Слушай, вот мы гранаты бросили.
А вот если там, скажем, были бы дети?
Генрих приостановился, покрутил головой, нюхая воздух как собака. Потом пожал плечами и ответил:
— Дети…? Тогда гранатами — нельзя. Взяли бы их в ножи…
И двинулся дальше.
Я слегка и приху… обалдел я… в общем, «слегка» — от такой логики… И ведь действительно, до чего глупый вопрос я задал. Действительно, чего там… — просто взяли бы всех там ножами, чтоб невиновные… не пострадали. Не отморозки же мы… Вот я действительно — «отрыжка социализма»… М-да… Другая тут логика у людей… Совсем. Другая.
— Геня, ты как насчет выпить? Сегодня, — задал я следующий вопрос, когда мы миновали второй перекресток.
— Я вообще папе обещал, что приду сегодня… — несколько по инерции ответил Генрих. — А у тебя, что выпить есть?! — тут же встрепенулся он, сообразив, что я неспроста спрашиваю.
— Ну-у… Есть. С закуской, правда, бедновато. Но думаю, что на пару огурцов и яблок мы можем рассчитывать…
— Тогда возьмем у тебя водки и пойдем к нам.
— А Зиновий Михайлович возражать не будет?
— Шо ты. Он будет только рад.
Шариться по этой окраине ночного города было еще то «удовольствие». Ноги можно сломать запросто… или шею. Темно как у негра в заднице. Света почти нет. Лампочку можно свинтить и приспособить дома. Так кое-где горят фонари по городу. Но не особо, что и много. Думаю, что часа через четыре начнется… хотя может быть и нет. Все зависит от того как власти решат это воспринять и подать. Я покопался в себе на предмет сожалений об «невинно убиенных»… и на маячившее рядом лицо совершено счастливого Шаца. И понял, что никакого раскаяния и сожалений о «прерванном полете» — не испытываю. Все правильно. Задрали они меня они еще в том времени. Вся эта быковатая сволочь. И правильно я сделал. Правильно и то, что убил, и то, что не дал по глупому сгинуть хорошему парню — Генриху. А прав он там или не прав — это вообще к делу не относится. Есть свои — и есть чужие. И всё на этом. Война это. И мерки тут абсолютно другие. Вон у нас — промолчали там… спустили тут… — и страна в жопе! И какая страна?! Согласен — не наш это метод! Покрупнее и поэффективнее работать надо. Но радует, что не дал хорошему хлопцу по глупому подставиться… Да и сам я не против. Там так и промолчал… теперь наверное буду жить за себя и за того парня… примеривая на себя — как бы поступил он в такой ситуации.
Тут мои мысли перескочили. Вот у мусульман «Газават». Эта их священная война против неверных. Интересно у евреев такая есть…? У меня, кроме какой-то «Антифады» — ничего больше в голову не лезло. Да и та не помню с чьей стороны. Мы сидели у Шаца, и пили мою водку, под его воблу. Было еще два огурца и три яблока. Пили и беседовали. К нам присоединился еще и отец Генриха. Папе глубоко за сорок и он считает себя мудрым и старым. У него уже плешь, которую он периодически поглаживает. Интересно, что бы он сказал, узнав о моем истинном возрасте.
Охренеть как странно. Сидят два убивца и абсолютно законопослушный гражданин и беседуют о жизни в два часа ночи. Философствуют. Обалдеть. И все ведь нормально. Наверное только мы — русские, такие ненормальные. Или наоборот нормальные. И Шац и его папа для меня — русские. Они для меня больше русские, чем половина моих бывших знакомых «природных русаков» — скурвившихся в девяностые. А сидим и разговариваем — о скором и счастливом будущем, которое вот-вот наступит. О преступности вообще…
— Сергей Васильевич, а как вы думаете, когда мы с преступностью окончательно покончим?
— Я думаю что никогда… А вы как думаете?
— Мы пережили самую страшную в человеческой истории войну, и понадобятся годы, а может быть, десятилетия, чтобы залечить все раны нанесенные ей. Особенно моральные последствия…
— Ага, — я несколько недоуменно посмотрел на него. — И как вы себе это видите?
— Нужно отстроить все города, восстановить сельское хозяйство. Перевести производство на мирные рельсы. Когда улучшится материальное положение, люди будут сыты, одеты, обуты. Когда у них будет свое
