Он не мог предупредить Сталина, что война начнется 22 июня. Он не мог польстить Берии титулом лучшего кризисного менеджера ХХ века. Ему нужно было просто выжить в трудные и тяжелые послевоенные годы. Выжить и сделать хоть что-то для Родины. Он выжил. Он сделал… Легенду о «Белой Стреле» он постарается воплотить в «Белой кошке»… Как понимает и как сумеет…
Авторы: Руб Андрей Викторович, Руб Александр Викторович
понимая некоторыми индивидуумами вербального способа общения и перешел к прямому — невербальному. Надо заметить, что Сёма оказался замечательно прав. Водила очень бодро выскочил из-за кабины и моментально устроился около лейтенанта. И что характерно — проделал он это очень быстро, несмотря на то, что чуть подволакивал ногу при ходьбе и слегка кренился при этом вправо. Широко и добродушно улыбаясь, Сёма вышел с другой стороны. Он был доволен.
И что из того что он может быть был не прав?
Да-а… ТАК конечно, могло бы быть… но только в мечтах. Бас Сёмы только поблагодарил водителя. Не те тут реалии, совсем не те. Хорошо, что хоть довезли. А что уже и помечтать нельзя?
Некто Р. писала своему мужу 14 октября 1946 г. из другого подмосковного городка: «Стало ужасно жить в Загорске. Вечерами часто происходят грабежи и убийства. Вчера вечером Александр Александрович получил от завода 8000 рублей за строительство. Бандиты разрезали его на части. Его голова была полностью отделена от тела и заброшена в рощу. Три дня назад Ритка с подругой возвращалась из института около полвосьмого вечера. У нее отняли кошелек, а подругу утащили на горку и раздели. Стало просто страшно ходить по вечерам».
Гражданка Ш. писала своему родственнику 1 ноября 1946 г. из Иваново: «Тут все новости плохие, просто ужасные. Вчера бандиты напали на отца, мать и сестру. Они возвращались с поезда одни и им приставили к спине нож. Я даже не могу сказать, как это ужасно. Я сейчас работаю до 10 вечера и боюсь идти [домой] через базар. Нервы у всех напряжены».
Один из самых явных признаков общественного страха перед уголовным бандитизмом в послевоенные годы является содержание писем, которые тысячами поступали в различные учреждения и в редакции советских газет. Часть из них сохранилась в архивах. Такие письма отчаянно взывали к властям с требованием восстановить порядок и законность. Например, рабочие Саратова осенью 1945 г. писали, что: «… с началом осени Саратов буквально терроризируют воры и убийцы. Раздевают на улицах, срывают часы с рук — и это происходит каждый день… Жизнь в городе просто прекращается с наступлением темноты. Жители приучились ходить только по середине улицы, а не по тротуарам, и подозрительно смотрят на каждого, кто к ним приближается. День не проходит без того, чтобы в Саратове кого-нибудь не убили или не ограбили, часто в самом центре города при ярком свете. Дошло до того, что единственные, кто ходят в театр или кино, — это те, что живут рядом буквально в следующую дверь. Театр Карла Маркса, расположенный в пригороде, по вечерам пустует».
Здесь на формировании мы пробыли неделю. Единственный и огромный плюс был в том, что нас здесь кормили…
Никаких двухъярусных кроватей ожидаемых мной не было. Были двухъярусные деревянные нары «без никто». Никаких матрасов, тумбочек и табуреток. «Ёпть, прямо как в хронике про Бухенвальд. Не привычно, мама!», — это была первая мысль. Вторая была: «Только б не было насекомых…!». Уж дюже я их не люблю. Вот это да. Стремно-то как! Но ничего — выжил. Спартанская обстановка — ерунда. Вшей бы не зацепить. «Машеньки»-то нет. Помню как разок, зацепив насекомых в полевых условиях, избавился от них только «народными» средствами. Я там был не один такой, и поэтому поступило предложение намазать башку мелком. Старлей Мясниций вычесывал их на бумажку частой расческой, и давил. Не помогло. Мы намазались «Машенькой» — и помогло. Тут же из всех средств только керосин. Мазаться им — стрёмно. Воняет. А насчет бани тот еще вопрос. Тьфу, тьфу, тьфу — бог миловал…
Но вот последний день, на построении — убил напрочь! Я вовсю готовился к отъезду на Украину. Оказалось, что это не так…
После прочтения приказа по батальону — мы отправились в Белоруссию. Твою мать! Ну какие могут быть повстанцы и прочие «зеленые братья» в насквозь мне знакомой мне Белоруссии? Это же — «партизанский край». Может я, в этой — параллельной реальности? Но все, что я видел и знал здесь — говорило мне только о том, что я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО в своем реальном прошлом. Только вот этого самого прошлого — я ни хрена и не знаю. «Изнутри» оно все… мягко скажем — по-другому.
Кстати, еще на вокзале я купил конверт и всё-таки отправил письмо, с текстом из наклеенных газетных букв, Сталину. Его я заготовил давно, оставалось только отправить. Я предупредил его о голоде и о том, что погибнет восемьсот тысяч. И что сгноят зерно. Единственно предупредил, что если сгноят — то пусть поищет виновных. Кто-то должен ответить за столько смертей. Теперь мой долг — продвинутого попаданца, выполнен. И я, больше не сомневаясь ни в чем, ждал отправки на свою «историческую родину».
