Чёрная сова

сама пришла, возьми, говорит…
– Да ты многоженец!
Репей на шутку не отозвался.
– Есть тут у меня один проповедник полигамии. Мешков фамилия, здешний шаман, лекарь или хрен знает кто. Шарлатан, в общем. Но у самого несколько жен, почти официально, все знают… Он третью подругу мне и подбросил. Женщин тут колбасит. Тоже что-то вроде похмельного синдрома. Первые две приехали от любви пьяные. На Укоке протрезвели…
– А третья?
– Третья наоборот, опьянела. И живет.
– С тобой?
Жора то ли посожалел, то ли похвастался:
– Я убежденный холостяк.
– Тебе сколько до пенсии, холостяк? – спросил Терехов. – Года два осталось?
И испортил начавшийся было, душевный разговор.
– А я не до пенсии здесь! – задиристо произнес Репей. – Я служу Отечеству.
Сказано было не для красного словца, и Андрей сообразил, что задел за живое. Примолк, уважая чувства хозяина, но Жора не унимался.
– Это тебе на гражданке можно выдрючиваться. Надоело – ушел и сиди дома, в тепле. Там семья, сыновья…
– Да у меня тоже все хреново, Жора! – Терехов вздумал поправить положение. – Дети со Светкой, а мы давно развелись. Семью обеспечиваю, но живу отдельно…
Репьев взметнулся, словно грозный орел со скалы, и закружил над головой.
– Подумай, что ты мелешь? Развелись!… У тебя два сына! Детям отец нужен, а не твоя бродяжья работа. И не деньги!
Признаваться Терехову было трудно, однако и умолчать невозможно – это все время грызло и скребло душу, хотя вины Жориной в том не было.
– Мать Светкина перед смертью призналась. Потом и Светка подтвердила… Она не Светка, а Людмила! Они паспортами поменялись.
Жора потряс головой, соображая.
– Ну и что?…
– Ничего! Светка тогда со мной спала, а ты с Людмилой!
– Неужели запомнил? Я их путал…
– У меня не бывает похмелья и голова всегда ясная.
– А мне было дурно. – признался однокашник. – Прыгнул, и думаю, зачем? Все могло бы быть по другому…
– Поздно крыльями хлопать. Настоящая Людмила давно замужем. И тоже голову мужу дурит. На самом-то деле она Светка! Та, что со мной была. Думаю, мой первенец – твой сын. кстати, Егором зовут. Почти что Георгий…
– Да ладно, – насторожился тот. – Это проверять надо! Есть же сейчас генетическая экспертиза!
– Не буду. Что проверять, если на тебя похож?
– Да брось ты!… – Репей встряхнулся, но ошеломления не стряс. – Гонишь?… Кончай шутить!
Терехов молча сходил в предбанник, принес бумажник, развернул и показал фотографию двух улыбчивых пацанов, разновозрастных, но очень похожих друг на друга. Жора вцепился, поднес к свету и долго вглядывался. Потом поскреб стриженный затылок.
– Ничего общего… Хотя что-то есть. Но глаза у обоих карие! У меня – голубые!
– Ты хоть помнишь, какие были у Людмилы?
– Откуда?… Сидели при елочных свечах…
– У Людмилы зеленые.
– И у тебя синие!… Тут еще надо разобраться, чьи это дети!
– Мои. – Терехов отнял бумажник.
– Нет, я не спорю! Бывает… Но в твоем Егоре что-то есть.
– Ничего нет, это я так, прикололся. Оба мои.
Репьев шутку оценил, опомнился и в тоне послышалась нравоучительность.
– Тебе вертеться поздно, Шаляпин! Женился, детей завел – живи. Светка, Людмила… Какая разница, если их мать родная не отличала? А можно и с обеими сразу, как Мешков.
– Я отличал.
– Что же не отличил?
– Наехали родители! Начальство… Тогда еще нравы были советские.
– У нас с Людмилой ничего не было. – вдруг признался Жора, хотя раньше хвастал об обратном. – Это я хорошо помню… Ну, какой из меня был!…
– Это у меня не было ничего! Ушел в аут…
– Они махнулись паспортами? Вот сучки, а?!
– Так что я жил с твоей Людмилой. И это не прикол.
– Нас с тобой просто затащили в постель. – примирительно заключил Репей. – А если ты вернулся, женился – воспитывай детей!
– Ладно тебе лечить-то. – огрызнулся Андрей. – У самого душа болит, как вспомню – трясет…
– Большие пацаны?
– Егору двенадцать. Никите десять…
– Самый сложный возраст!… А ты их бросил.
Вот он всегда был такой ядовито-жесткий и наглый, когда хотел кого-либо унизить.
– Никого я не бросил. – Терехов и впрямь ощутил предательское чувство виноватости и желание оправдаться. – Закончу работу, будут со мной… До следующей командировки.
Репей метнул полковша воды на каменку, тупо последил, как расходится жар.
– Дай-ка еще разок, гляну. – и потянулся к бумажнику. – Егор в каком месяце родился?
– Не дам! – Терехов спрятал бумажник. – А родился в сентябре, как положено…
Жора не настаивал, но выглядел