Чёрная сова

с которым они, бывало, годами не виделись, но будто бы жили все время рядом. Скрепляла какая-то незримая нить братских чувств, по которой все время бежал ток. Ни с кем больше таких живых проводов не возникало, хотя приятельских связей по стране было множество, причиной чему становились вахты, сводившие самых разных людей.
Напарник делил свою жизнь на две половины – до случайного путешествия на подводной лодке в Индийский океан, и после него. И это в самом деле были два разных человека, и вот теперь, вспоминая свое прошлое состояние, современный Сева чуть не расплакался:
– Но сейчас-то от чего? Может, высокогорье? Недостаток кислорода? Или все-таки верховая езда?
У Терехова было подозрение, что напарник становится скрытным, чего-то не договаривает, и скоро это чувство нашло подтверждение. К стану геодезистов однажды подкатил навороченный джип высокой проходимости, из которого вышла одетая не по походному, в шикарную длиннополую юбку и тончайшую кофточку, дама лет тридцати. Барышня, словно соскочившая с картины девятнадцатого века, и голос у нее был такой же томный, очаровательный: спросила дорогу к мосту. Терехов подробно объяснил, как проехать, а сам непроизвольно залюбовался женщиной, с суровой мужской тоской подумав, ведь кому-то принадлежит такое чудо! По повадкам видно, она замужем и счастлива. А дама заметила удрученное состояние Севы, вдруг подошла к нему, приложила свою нежную ручку ко лбу и сказала определенно:
– Вы же больны! У вас температура и совершенно расстроена координация движений. Что-то с вестибулярным аппаратом. Подъязыковая область болит?
– Я совершенно здоров! – отчего-то набычился напарник. – И чувствую себя хорошо.
Барышня бесцеремонно отвернула у него веко, заглянула в глаза.
– Не бойтесь. Я профессиональная медсестра.
– Я и не боюсь. – вывернулся из ее прелестных ручек Сева. – Нечего меня рассматривать.
– Ему надо немедленно показаться врачу. – уже Терехову сказала дама. – Это может быть симптомами тяжелого заболевания.
– Непременно покажем. – заверил тот, готовый и сам заболеть, лишь бы обратить на себя внимание.
Барышня и впрямь задержала взгляд на Терехове.
– Вы почему так голову держите?
– Шея болит. – признался тот. – Говорят, остеохондроз…
– Вам нужно ставить атлант!
– Это еще что такое?
– Хотите, пришлю настоящего костоправа?
– А сами не поставите?
– Сама – нет. – она явно узрела совсем не лечебный интерес Терехова и села в машину. – Но лекаря пришлю.
С тем и уехала. Сева стоял и смотрел исподлобья красными, кровяными глазами.
– Ты что так глядишь? – спросил напарника, провожая взглядом джип. – Какая женщина!… Ведь кто-то спит с такими…
– Я даже знаю, кто. – угрюмо выдавил Сева. – Местный шаман.
– Шаман?! – изумился Терехов. – Алтайский, что ли?
– Нет, вроде, наш. Это его вторая жена, зовут, Лагута. Недавно, говорят, третью взял себе…
Кружилин всегда знал на много больше, чем говорил, но тут вовсе ошарашил информацией и кроме того, подтвердил догадку о своей необъяснимой скрытности. Допытываться о чем-либо у Севы было занятием бесполезным.
Через несколько дней от его жалоб и нытья спасу не стало. Из-за своих болячек в очередной раз отстал и чуть не потерялся, проблудив где-то полдня и всю ночь. Заплутать геодезисту на открытом пространстве, с десятками ориентиров – стыд и срам, но сам признался, мол, леший водил.
– Может, не леший – лешачиха? – с намеком спросил Терехов.
Однажды из благородных побуждений он хотел спасти кришнаитку, обнаружив ее будто бы в состоянии глубокой медитации, то есть, без сознания, нарвался на скандал и после этого всех туристов женского пола обходил стороной. Поэтому, возможно, он и набычился, когда его ощупывала профессиональная медсестра и шаманская жена.
Подобные казусы с Севой случались регулярно, за что он потом страдал, клялся, что будет осторожнее, и опять куда-нибудь попадал. Терехов считал, что судьба его выбрала для собственной изощренной потехи, издеваясь над математическим талантом и подсовывая неразрешимые задачи.
Проблудив ночь, Сева едва приволокся с гнедым в поводу рано утром, но на удивление не ворчал, однако же заявил, что больше в жизни верхом не сядет. Пешком ходить он тоже не хотел и после не долгих раздумий выдал условие: вот если Терехов возьмет себе гнедого, а ему отдаст кобылицу, то он попробует еще раз. У Андрея к концу дня тоже болел шейный позвонок, однако застарелая эта боль давно стала привычной, иногда по утрам вставал с ней и ходил, по определению туриста, как свинья и в самом деле не видел неба. Пришлось отдать серую в