В рыбацком домике на замерзшем озере найден окоченевший труп женщины. Глаза ее потеряли свой цвет от холода, а на теле отчетливо видны следы пыток. Инспектору Анне-Марии Мелле есть над чем поломать голову. Особенно если учесть, что убитую звали Инна Ваттранг, и при жизни она была правой рукой главы крупной горнодобывающей компании «Каллис Майнинг». Что это — бытовое убийство? Вряд ли.
Авторы: Оса Ларссон
кости, мимо крупных сосудов, застревает где-то в мягких тканях.
Разрываются лишь капилляры, но и они сжимаются от шока. Пройдет некоторое время, прежде чем потечет кровь. Пуля прошла сквозь предплечье и застряла под самой кожей на другой стороне. Как уплотнение. Никакого выходного отверстия.
От этой раны Эстер истечет кровью. Как говорится в пословице, не относись с презрением к мелким ранам и нищим друзьям. Но у нее пока есть время. Сначала она должна пронести Маури еще немного.
Меня зовут Эстер Каллис. Это не моя судьба. Это мой выбор. Я несу Маури на спине, и скоро мы будем в лесу. Мне осталось пройти четыреста метров.
Он не издает ни звука, но я не волнуюсь. Я знаю, что он выживет. Я несу его. На самом деле я несу того маленького мальчика, которого увидела в нем при нашей первой встрече. Двухлетнего мальчика, который висит на спине у мужчины, совокупляющегося с нашей матерью. Его маленькая белая узенькая спина в темноте. Этого ребенка я несу.
Боль в руке острая и красная, цвета — краповый лак и caput mortum среди этой тьмы, в которой мы пробираемся вперед. Но я не буду думать о руке. Мысленно рисую картины, пока ноги сами несут нас по тропинке, которую так хорошо знают.
Я рисую Реншён.
Делаю простой рисунок карандашом: мать, сидящая перед домом и скоблящая кожу — соскребает шерсть со шкур, которые так долго пролежали в воде, что волосяные мешки сгнили.
Мать на кухне, ее руки моют посуду, а мысли бродят где-то далеко-далеко.
Я рисую отважную Мусту, которая всегда делит стадо оленей, разрезая его как ножом, проскакивает у них между ног, слегка покусывая самых нерасторопных.
Я рисую себя: во второй половине дня, когда школьная развозка, наконец, высаживает меня у развилки, и ветер жжет щеки, пока я бегу от дороги к дому. Летом, когда я сижу на берегу и рисую, и лишь к вечеру замечаю, как меня искусали комары — чешусь и плачу, и матери приходится смазывать меня салубрином.
Во мне возникают образы Маури. Так всегда бывает от телесного контакта. Мне это прекрасно известно.
Он сидит в кабинете в другой стране. Из страха перед мужчинами, которые гонятся за нами сейчас, и перед теми, которые их послали, ему придется скрываться до конца своих дней.
Его руки потрескались от старости. Снаружи светит жесткое солнце. Никакого кондиционера, только вентилятор под потолком. Во дворе в красной пыли роются куры. Тощий кот пробегает по сухому газону.
Где-то рядом молодая женщина. У нее черная мягкая кожа. Когда он просыпается по ночам, она поет ему псалмы тихим грудным голосом. Это успокаивает его. Иногда она поет детские песенки на своем родном языке. У них с Маури есть дочь.
Эту девочку…
Я несу и ее тоже. Она пока еще такая маленькая. Не знает, что нельзя открывать и закрывать двери в доме, не прикасаясь к ним. Я вижу здание полиции в Швеции. Вижу папки, сложенные друг на друга. В них все, что удалось узнать об убийстве Инны Ваттранг и всех тех людях, что лежат мертвыми в усадьбе Регла. Но никто не будет осужден. Виновного не удастся найти. Я вижу пожилую женщину с очками на шнурке. Ей остался всего год до пенсии. Она думает об этом, складывая все папки с делами об убийствах на тележку, чтобы отвезти в архив.
Скоро мы доберемся до старых мостков.
Мне приходится на минуту остановиться, в голове на мгновение почернело. Я продолжаю свой путь, хотя все кружится у меня перед глазами. Теперь рука начала кровоточить. Липкое, горячее, неприятное. Тяжело. Шаги становятся все медленнее. Мне холодно, и я боюсь упасть. Это как пробираться в глубоком снегу.
«Еще шажок», — думаю я. Как говорила мама, когда я до смерти уставала, бродя по горам, и начинала ныть. «Вот так, Эстер. Еще шажок».
Снег такой глубокий. Еще шажок, Эстер. Еще шажок.
Эбба Каллис сама себе удивляется. Одно окно в кухне приоткрыто. Пока приглашенный повар готовил ужин, здесь стало слишком жарко. Когда становится темно и раздаются выстрелы, она не колеблется ни секунды — кидается к окну и вываливается наружу. В кухне все кричат в полной панике. Потом наступает тишина.
Но Эбба уже лежит в траве снаружи дома. Вскочив на ноги, она бежит прочь, пока не достигает стены, окружающей усадьбу. Затем идет вдоль нее до реки. На ощупь пробирается по берегу до старых мостков. В туфлях на высоких каблуках идти нелегко. Но она не плачет. Она думает о сыновьях, которые в гостях у ее родителей, и продолжает свой путь.
Она добирается до мостков, залезает в лодку и роется в бардачке. Найти бы карманный фонарик, чтобы поискать ключи от мотора. Иначе ей придется грести. В тот момент, когда ее пальцы нащупывают фонарик, она слышит шаги, приближающиеся к мосткам, — они совсем близко. Она слышит голос, произносящий что-то
