В рыбацком домике на замерзшем озере найден окоченевший труп женщины. Глаза ее потеряли свой цвет от холода, а на теле отчетливо видны следы пыток. Инспектору Анне-Марии Мелле есть над чем поломать голову. Особенно если учесть, что убитую звали Инна Ваттранг, и при жизни она была правой рукой главы крупной горнодобывающей компании «Каллис Майнинг». Что это — бытовое убийство? Вряд ли.
Авторы: Оса Ларссон
Никто не думает об этом, но всех, кто присутствовал при родах, на следующей неделе постигают те или иные несчастья. Бритта обрушила на их головы столько проклятий! Большинство пролетело мимо, но некоторые оставили след в их жизни.
У одной из медсестер загноился зуб. Врач родильного отделения неудачно дает задний ход на парковке и разбивает себе фары машины. Кроме того, на ее вилле происходит ограбление. Другая участница событий теряет бумажник. У медбрата с татуировками на руках в квартире случается пожар. Так силен дар Бритты Каллис. Несмотря на то, что носитель этого дара — лишь жалкое подобие того, чем она могла бы стать. Несмотря на то, что сама она до конца не отдает себе отчет в своих поступках. Ее слова набирают силу, когда она находится в полубессознательном состоянии. В ее роду по материнской линии многие обладали сверхъестественными способностями, но уже много поколений никто не обращает на это внимания.
И крошечная Эстер Каллис также унаследует этот дар.
Меня зовут Эстер Каллис. У меня две мамы — но на самом деле ни одной.
Та, которую я мысленно называю мамой, вышла замуж за папу в 1981 году. В приданое ей дали пятьдесят северных оленей. Почти все они были самки, так что родители очень надеялись, что скоро смогут жить за счет оленеводства. Но отец вынужден был все время заниматься другими делами. Иногда он развозил почту, иногда работал на железной дороге. Хватался за случайные заработки. Свободен не бывал никогда.
Родители купили старое здание станции в Реншён, и у матери появилось ателье — бывший зал ожидания. Дом был затиснут между трассой, идущей в Норвегию, и железнодорожными путями. Окна сотрясались каждый раз, когда мимо проходили товарные поезда.
В ателье царил ледяной холод. Зимой мать стояла и рисовала в варежках и шапке. И все же она наслаждалась бледным ровным освещением. Папа выкрасил весь зал в белый цвет. Это произошло до того, как у них появилась я. В те времена, когда ему еще хотелось что-то для нее сделать.
В 1984 году у них родился Антте. На самом деле им не нужно было других детей, Антте вполне хватило бы. Он мог проехать на скутере по трещине во льду и не провалиться, умел обращаться с собаками — с той смесью нежности и холодности, которая заставляла их стараться ему угодить, нестись сломя голову две мили, чтобы привести назад убежавшего оленя. Он никогда не мерз, ходил с папой на работу и помогал ухаживать за оленями. Никогда не просился остаться дома и поиграть в игры на приставке, как многие его сверстники.
А когда папа и Антте отправлялись в горы, мама рисовала — делала заказы для «Маттарахкка»:
рисовала красками лис, белых куропаток, лосей и северных оленей на керамике. Она не отвечала на телефон. Забывала о еде.
Случалось, что папа и Антте, возвращаясь, обнаруживали, что в доме не топлено и в холодильнике пусто. Само собой, им было невесело. Усталые и грязные, они вынуждены были садиться в машину, ехать в город и закупать провизию. В быту она была совершенно беспомощна. Помню, как это было, когда мы с Антте учились в школе. Можно было сказать ей заранее, очень заранее: в четверг у нас поездка туда-то и туда-то, нам сказали взять с собой бутерброды. Она ничего не предпринимала. В четверг утром она растерянно рылась в холодильнике, в то время как школьное такси стояло под дверью и ждало. И в результате мы получали с собой в кульках черт знает что — бутерброды с нарезанными рыбными котлетами. В школе другие дети начинали изображать, что их рвет, когда мы вынимали свою еду. Антте безумно стыдился. Я видела это по тому, как краснели его щеки — карминные пятна на цинково-белой коже — и как горели его уши, которые становились совершенно прозрачными, если смотреть на них против света — кровеносные сосуды виднелись, как крошечные деревья цвета красного кадмия. Иногда он демонстративно выбрасывал то, что она давала нам с собой. Ходил весь день голодный и злой. Я ела. В этом смысле я похожа на нее. Мне было все равно, что класть в рот. На одноклассников мне тоже было наплевать. И большинство из них меня не трогали.
Хуже всего дело обстояло с одним, который сам чувствовал себя изгоем. Его звали Бенгт. С ним никто не хотел дружить. Он мог подойти, дать мне по затылку и начать орать в ухо:
— Знаешь, почему у тебя совсем мозгов нет? Знаешь, почему, Каллис? Потому что твоя мамаша сидела в психушке. И ее там кормили всякими таблетками, от которых у тебя скисли мозги. И еще ее трахал какой-то любитель приправ.
Бенгт хохотал и косился на других парней своими водянистыми голубыми глазами. Это был взгляд загнанного зверя — вся радужка как акварель, как разбавленный кобальт. Но ничто не помогало. Он оставался в самом низу иерархической лестницы
