В рыбацком домике на замерзшем озере найден окоченевший труп женщины. Глаза ее потеряли свой цвет от холода, а на теле отчетливо видны следы пыток. Инспектору Анне-Марии Мелле есть над чем поломать голову. Особенно если учесть, что убитую звали Инна Ваттранг, и при жизни она была правой рукой главы крупной горнодобывающей компании «Каллис Майнинг». Что это — бытовое убийство? Вряд ли.
Авторы: Оса Ларссон
не так давно. На ужин были приглашены двоюродные сестры Эббы, Инна и Дидди с женой и маленьким принцем. Эстер недавно переехала в мансарду, и Инна уговорила ее прийти поужинать с ними. Сестра пыталась отговориться.
— Я должна тренироваться, — сказала она, глядя в пол.
— Если ты не будешь есть, твои тренировки пройдут впустую, — сказала Инна. — Пойди сделай свою пробежку, а потом приходи поесть с нами, когда закончишь. Когда поешь, можешь нас оставить. Никто не заметит, что ты ушла чуть раньше.
В разгар ужина — с накрахмаленными льняными салфетками, свечами в высоких канделябрах и серебряными приборами — к столу вышла Эстер. Волосы у нее были мокрые, все лицо исцарапано, в двух местах продолжала сочиться кровь.
Эбба представила ее своим родственникам. С белым лицом, но с улыбкой произнося слова типа «художественная школа» и «выставка в галерее Ларса Зантона».
Инна едва сдерживалась, чтобы не расхохотаться.
Эстер поела в сосредоточенном молчании, с окровавленным лицом, кладя в рот слишком большие куски и так и не притронувшись к салфетке, лежавшей рядом с ее тарелкой.
Когда после ужина они вышли покурить на веранду, Дидди сказал:
— Я видел, как она бежит через рощу с завязанными глазами. От того она такая расцарапанная.
— Зачем она это делает? — спросила одна из кузин Эббы.
— Потому что она сумасшедшая? — высказал предположение Дидди.
— Да! — радостно согласилась Инна. — Вы же понимаете, как важно заставить ее снова заняться живописью.
Пересекая лужайку, Эстер чуть не налетела на Ульрику, Эббу и эту черную лошадь. Раньше она обратила бы внимание на ее изысканную маленькую голову, линии и большие красивые глаза. Линии и еще линии. Изгиб спины, когда Эбба неслась на ней мощными скачками. Линии всего тела: шея, круп, ноги, копыта. И линии самой Эббы — прямая спина, прямая шея, прямой нос, туго натянутая уздечка в руке.
Но сейчас все это уже не волновало Эстер. Теперь она смотрела только на мышцы лошади.
Кивнув Ульрике и Эббе, она подумала, что сама, наверное, арабский скакун.
«И ноша моя легка», — размышляла Эстер, направляясь к маленькой рощице, расположенной между усадьбой и озером Меларен. Тропинку она выучила уже почти наизусть. Скоро она сможет бежать по ней с завязанными глазами, не налетев ни на одно дерево.
Собаки первыми почувствовали, что мать больна. Она скрывала это от Эстер, Антте и отца.
«Я ничего не замечала, — думала Эстер, пробегая с закрытыми глазами по тропинке, ведущей сквозь частый лес к старым мосткам усадьбы Регла. — До чего же странно! Время и пространство для меня обычно не непроницаемые стены, они словно сделаны из стекла, и я прекрасно вижу сквозь них. За счет этого я многое знаю о людях. Большое и малое. Но когда дело касалось ее, я ничего не видела. Я была так занята живописью. Так счастлива тем, что мне, наконец, разрешили рисовать масляными красками, и не задумывалась о причинах. Не хотела понимать, почему она вдруг дала мне свою кисть».
Она побежала быстрее. Иногда ветки царапали лицо. Ее это не беспокоило — наоборот, она испытывала даже некоторое облегчение.
— Ну что ж, — говорит мать. — Ты всегда мечтала писать маслом, хочешь научиться?
Она дает мне самой натянуть холст. Я так стараюсь, что начинает болеть голова. Очень хочется, чтобы все получилось как надо. Я тяну, заворачиваю, выстреливаю скрепками из сшивателя. Раму сделал папа. Он не хочет, чтобы мать покупала рамы из дешевой, плохо высушенной древесины, которая потом усохнет и перекосится.
Мать ничего не говорит — я понимаю, что это значит: я натянула холст отлично. Она экономит деньги и покупает дешевое полотно, но его нужно сперва загрунтовать темперой. Это приходится делать мне. Затем она проводит углем вспомогательные линии. Я стою рядом и смотрю. В душе я с чувством протеста думаю, что когда буду писать совершенно сама, то не буду проводить никаких линий углем, а сразу браться за кисть. В голове я обозначаю основные структуры жженой умброй и caput mortuum.
Мать объясняет мне, с чего начинать, и я покрываю краской большие цветовые поля. Снег — белым с примесями и желтым кадмием. Тень от горы — синим кобальтом. И саму гору — темно-фиолетовым.
Матери тяжело оставаться в стороне. Несколько раз она вырывает у меня из рук кисть.
— Смелее клади большие мазки, не теряйся и не дрожи, как теленок. Больше краски, не бойся. Больше желтого. Еще! Не держи так кисть, это не карандаш.
Поначалу я сопротивляюсь. Она ведь сама знает, что когда картина выдержана в таких резких контрастах, в таких тревожных тонах, ее трудно потом продать. Так уже бывало. Вечером
