Черные плащи

есть молоко? Налей, не жадничай.
— Парни, надо оставить и на кашу!
— Вот так всегда… Ничего, скоро у нас будет много молока — хоть залейся! Мы с Максимом уже составили для десятника список. Самые первые в нашем отряде!
— Список?
— Ну да, список. Переписали всех подозрительных!
— И кто же туда угодил, интересно знать?
— Ха! Будто сама не знаешь? Во-первых, старик зеленщик, наш сосед — он точно кафолик. Во-вторых, владелец таверны «У чаши». Мы допросили мальчишку-слугу — трактирщик пускает ночевать кого ни попадя, не спрашивая подорожных. В третьих, Ансак, плотник…
— А еще вся плотницкая артель, все они еретики, и я слышал, как они непочтительно отзывались о нашем славном правителе Гуннерихе-рэксе, да продлит Господь его века. Очень-очень непочтительно отзывались — я даже слова такие стесняюсь произносить.
— Я очень рада, что ты еще хоть чего-то стесняешься! В отличие от своего братца!
— Юлия! Ну сколько уже тебе можно говорить?!
— Да! А еще старуха торговка, Лидия, весьма подозрительна — надо бы ее тоже в список внести!
— Она-то чем вам не понравилась?
— Я слышал, как она упоминала Троицу!
— Бедная женщина…
— О нет, она не бедная — она преступница и еретичка! Таких надо распинать на крестах!
— Ой, парни… Может, вы и меня распнете?
— А ты не говори что попало, Юлия. И вообще, сегодня ожидай нас только к утру.
— К утру? Что же вы будете делать ночью?! Неужто молиться?
— Ха, молиться? Да нет — мы будем жечь костер у старых тофетов и славить нашего великого рэкса!
— У тофетов… там ведь был языческий жертвенник. Вы что же это — язычники?
— Да кто тебе сказал? Ты больше никогда не задавай такие подозрительные вопросы, Юлия… Ну все, хватит болтать — мы пошли.
Саша едва успел укрыться за кустами, как из дому появились двое мальчиков лет тринадцати, очень похожих: скорее всего, это были родные братья. Один — чуть постарше, оба светлоголовые, кареглазые, в одинаковых льняных туниках до колен и в шерстяных плащиках. Прошлепав по тропинке сандалиями, ребята отперли засов и выбрались на улицу.
— Эй, сестрица! А кто будет ворота запирать? — вспомнил вдруг старший. — Ну, мы пошли уже.
Немного выждав, Александр хотел было выскользнуть вслед за парнями, да немного не успел. На крыльце появилась девушка, точнее сказать, молодая женщина лет двадцати пяти, в длинной, до самых пят, темной тунике и такой же темной столе, надетой сверху. Голову женщины покрывал серый убрус с вышивкой, но без всяких украшений. Лицо казалось очень приятным и даже изысканно красивым — чуть тронутое загаром, с изящным чувственным носом и тонкими бровями, губы тоже, наверное, были чересчур узки, впрочем, это ничуть не портило впечатление. Глаза карие, как у только что вышедших из дома мальчишек, в общем-то похожих на эту женщину, — карие и заплаканные.
— Господи! — Закрыв на засов калитку, незнакомка с тоской посмотрела в небо. — И когда только все это кончится? Эх, надо было завести собаку…
Вдруг она странным образом сменила тему: подошла к тем кустам, за которыми прятался Саша, и сказала:
— Если ты вор, то ошибся адресом. У нас здесь просто нечего воровать. Разве что козье молоко и сыр.
— От молока бы не отказался. — Молодой человек покинул свое укрытие и поклонился со скромною и приветливою улыбкой. — Если, конечно, в этом доме не найдется вина.
— Да пожалуй, найдется. — В глазах женщины не было страха — лишь тщательно скрываемые слезы, причиной которых был явно не Саша.
— Хочу спросить, ты меня не боишься, любезнейшая госпожа?
— Я вообще ничего не боюсь с того времени, как погибли родители. И особенно после того, как мои братья… Впрочем, это неинтересно. Прошу, проходи в дом.
— Благодарю…
— Только убери куда-нибудь свой меч. Мерзкое оружие.
— Напротив — очень красивое. Но воля хозяйки — закон. Куда бы мне его убрать? Может, под лавку?
— Ах… — Незнакомка махнула рукою. — Куда хочешь, господин. Смею заметить, не очень-то ты похож на вора. Скорей на разбойника. Как ты перебрался через ограду?
— По дереву.
— Ах, ну да. Тому, что на площади.
— А как ты узнала?
— Кусты и трава примяты. И кровь. Ты ранен?
— Нет. Натекла с меча.
— Значит, кого-то убил.
— Поверь, вовсе не я начал заварушку первым.
Внутреннее убранство дома носило тот отпечаток плохо скрываемой бедности, что не так уж и редко встречается в постсоветской России, в квартирах провинциальной интеллигенции, убогих и нищих. Впрочем, в российской провинции практически все квартиры убогие — всякие там «корабли», «брежневки», «хрущевки» и прочая гнусь,