«- Черный, без сахара…»

Надю. — Я долго терпел, больше — не собираюсь. Иди к своему Лене, нас — не трогай, — голос Тараса, презрение и отвращение, которые звучали в нем, бил не слабее кулака.
Надя молча наблюдала за тем, как растерянно и жалко та металась взглядом между Тарасом и Леонидом, который, пошатываясь, уходил прочь от двора.
И ей стало жалко эту женщину.
Именно жалко. Она старалась избегать подобного чувства, считая, что жалость унижает ее саму, но Аня не вызывала ничего, кроме жалости. Она сама разрушила свою жизнь, и так долго упорно пыталась разрушить жизни Тараса и своего сына.
— Я твоя жена, между прочим! — с какой-то отчаянной, полупьяной бравадой, Анна уперла кулаки в бока, и попыталась задрать подбородок.
Тарас только хмыкнул и спокойно, даже насмешливо вздернул бровь.
— Уже нет, Аня, — тихо, но все с тем же холодным пренебрежением проговорил он. — И в течении пары недель ты получишь документы, подтверждающие наш развод, — он скрестил руки на груди, наблюдая за тем, как Анна кусает губы.
Надя заметила, что эта женщина еще собирается что-то добавить. Она даже рот открыла. Но Тарас медленно покачал головой.
— Лучше молчи, — отрывисто предупредил он.
Надя поняла, что стиснула пальцы в кулаки от напряжения, с которым наблюдала эту сцену. Она хотела бы, чтобы ничего этого не было. Хотела бы сказать что-то, чтобы прекратить весь абсурд. Однако Надя молчала.
Это был не ее «бой» и не ее прошлое — Тараса, и он имел право сам расставить все по местам так, как считал необходимым.
— Я теперь тебя и не километр не подпущу к Женьке! — не послушав предупреждения Тараса, вдруг зло завизжала Анька, взмахнув руками. — Все, выметайся из этого двора!
Тарас только медленно усмехнулся. Но в этот раз в движении его губ не было ни капли тепла, только насмешка, и все тоже отвращение.
— И тут ты тоже ошибаешься, Анна, — Надя заметил, как напряженно Тарас выпрямил спину. — Я подал на тебя в суд за подобное обращение с ребенком. Думаю, свидетелей твоего антисоциального поведение, и полного безразличия к собственному сыну наберется предостаточно, — он небрежно махнул рукой в сторону многочисленных соседей, которые все еще наблюдали за происходящим.
Надя проследила этот жест, и поняла, что многие, кто слышал, одобрили подобный поступок Тараса, несмотря на то, что он выступил против родной матери ребенка.
— Тебе его не отдадут! — закричала Анька, едва не стуча ногами об землю. — Ты ему никто!
— Да, с этим ты постаралась, — ехидно кивнул Тарас. Но Надя видела, что он все еще напряжен, и не совсем понимала причину. — Я не могу претендовать на прямую опеку. Однако и Леня твой не может, по причине того образа жизни, который ведет, — Тарас твердо смотрел на бывшую жену, которая злилась, но никак не могла найти выход собственной ярости. — Социальная служба сказала, что опекуном вероятней всего назначат твою мать, а я — буду подавать прошение на патронажное опекунство, — Надя заметила как он осторожно бросил взгляд через плечо, в ее сторону.
И только сейчас поняла, что напряжение Тараса обусловлено неуверенностью в ее реакции на такое его решение. Ведь ее приезд показывал, что она готова связать свою жизнь с ним.
Почувствовав непередаваемое тепло и гордость за любимого внутри,она протянула руку и уверенно сжала пальцы Тараса, показывая, что готова поддержать его в этом.
Он понял ее. И сам невероятно крепко стиснул ее ладошку в ответ.
— Ты не сможешь! — наверное, это единственный аргумент, который остался у Анны.
Крик и отрицание очевидной разницы между собой и Тарасом, которую не замедлит отметить любой суд.
— Убирайся, Анна, — Тарас мотнул головой в сторону калитки. — Просто уйди, и прекрати мучить своего ребенка, который не виноват ни в чем.
Она открыла рот, но так и не сказав ничего, с пылающими от злости и алкоголя в крови щеками, нелепо взмахнула руками, а потом, прошипев ругательство, резко отвернулась и пошла вон со двора.
Только теперь Надя осознала, что дышала короткими вздохами.
И ее… — ей стало неловко и неудобно за то, что это все стало достоянием едва ли не целого села.
Однако сам Тарас, похоже, привык к подобному. Продолжая крепко держать ее ладонь, он повернулся в сторону тети Маши.
Надя, обернувшаяся следом, увидела, что женщина со стыдом и каким-то опустошением смотрит на них.
— Я не шутил насчет суда, тетя Маша, — сурово проговорил Тарас, твердо глядя на ту. — И думаю, вы сами понимаете, что нечего Женьке общаться с такими родителями, которые вспоминают о нем только когда денег от вас хотят.
— Я понимаю, Тарас, — тетя Маша устало провела рукой по глазам. — Но она же моя дочь…
— Ей плевать на вас, — жестко, как