«- Черный, без сахара…»

— Ты потом к ней шел? — все с той же злой иронией спросила Надя, уткнувшись в его плечо губами. — Господи, — вдруг засмеялась она, с нотками истерики в голосе.- Это я веду себя, как ревнивая жена. А ведь любовница не имеет права на претензии, да Тарас? Даже права знать всего не имеет, чтобы самой решать, хочет ли участвовать в таких отношениях.
— Ты — не любовница, Надя, — он не заметил, как сильнее сжал ее плеч, глядя прямо в серо-голубые обиженные глаза, полные разочарования. Но заставил себя расслабиться и попытался усадить Надю на кровать, чтобы снять, наконец, с нее промокший сарафан. — И я не ходил к ней. Я не живу с Анной уже три года. Господи, да я даже не видел ее последний месяц, если не больше! С того вечера, как подписал договор в твоей компании. Я развожусь с ней, слышишь? — он легко встряхнул ее, когда Надя, замотав головой, закрыла глаза, так, словно вот-вот могла отключиться от реальности. Иисусе! Тарас не на то тратил время. — Надь, Надя, подожди, не засыпай, милая, — тут же сменил он тон, — давай снимем с тебя мокрую одежду, Наденька, — Тарас обхватил ее щеки ладонями, заставив ее смотреть на него. — Пожалуйста, давай согреем тебя, и я все объясню, все расскажу.
Она отмахнулась от него. И опять начала кашлять, тяжело и надсадно, прижав ладонь к груди, будто ей стало больно.
Тарас пробормотал проклятие. И плюнув на все, начал стягивать с нее мокрую ткань, спуская бретели с плеч.
Надя сидела в каком-то ступоре, не мешая, но и не помогая ему. Создавалось ощущение, что ей сейчас даже собственное здоровье безразлично.
— Почему ты мне не сказал? — сипло спросила она. — Если, и правда, разводишься, почему не рассказал об этом? — Надя послушно привстала, когда он пытался полностью снять ее платье. — Почему? — полностью безучастная к тому, что осталась только во влажном белье и тонких чулках, которые, как обычно, одевала на работу, она опять села на край кровати, зябко обхватив плечи руками и вперила рассредоточенный взгляд в пол спальни.
Тарас тяжело вздохнул, с усилием потерев подбородок. Но не перестал заботиться о том, чтобы переодеть и согреть Надю.
— Сначала, мне не показалось важным посвящать тебя в подробности своей жизни, — не пытаясь что-то приукрасить или показать себя лучшим, чем он был, начал рассказывать Тарас, пока доставал из шкафа первую попавшуюся сухую футболку. — Да, просто хотел хорошо провести время с женщиной, которая нравилась мне, и которой нравился я. И не видел надобности в том, чтобы перед этим рассказывать тебе всю свою идиотскую и дурную биографию, — Тарас сжал челюсти, видя, как кривая, горькая усмешка скривила пересохшие губы Нади.
Но она промолчала.
А он, стоя перед кроватью на коленях, просто натянул ей через голову футболку, осторожно высвободив влажные пряди. Почему-то, Тарасу показалось, что полностью раздевать ее вот так — не лучший выход сейчас, несмотря на всю степень близости, что была между ними.
Потому расстегнуть застежку ее бюстгальтера и осторожно снять его, такой же холодный и мокрый, как и отброшенное в сторону платье, рискнул только полностью одев на Надю футболку.
— Что ж, ясно, — она закашлялась снова. — Действительно, зачем что-то объяснять или говорить, если не ждешь от человека ничего серьезного. И правда, что это я? Какие претензии? Ты же ни разу не заикнулся о том, что хочешь от меня что-то, кроме секса, — она облизнула губы.
Тарас скривился и уткнулся лицом ей в шею.
Пульс Нади у его уха стучал как бешенный. И почему-то Тарасу показалось, что в этот раз дело не в его присутствии рядом.
— Не правда. Я хочу от тебя большего, — хрипло прошептал он, обхватив ее руками крепко-крепко. — Я хочу все твое время, всю твою жизнь. Каждую твою улыбку и все твои слезы, все, Надя, понимаешь? — Тарас попытался растереть ее кожу руками, чтобы согреть быстрее, но она протестующе застонала, как от боли. И опять недоверчиво, отрицающе покачала головой. — Потому и не рассказал потом, когда понял, сколько ты стала для меня значить. Матерь Божия! Я трус, вероятно, но приходил в ужас при одной мысли, что ты сделаешь именно это — оттолкнешь меня, когда выяснишь, что я сразу был не очень честен, — он отстранился и посмотрел в ее глаза, затуманенные нарастающей лихорадкой. — Я так привык жить, не задумываясь о завтрашнем дне, слишком скептично относился к любым отношениям, не верил, что могу захотеть быть с кем-то после того абсурда, которым стала моя жизнь за последние годы…
— Я не понимаю, — хрипло прошептала Надя. — Не понимаю, Тарас, — ее пальцы так сильно цеплялись за его руки, будто она вот-вот могла упасть, хоть и сидела. — Как так можно? Как можно молчать о таком? Мне казалось, что я что-то значу для тебя, — она с трудом вдохнула, стараясь подавить кашель.