Черный свет

глаза, я откинулся на спинку стула.
— Иван Николаевич, как хочешь, но нам нужны люди в штабе или около него у американцев. А то слишком большую цену будем платить за слепые атаки.
— Знаю. Работаю над этим. Давай решать проблемы, Владимирович, по мере их возникновения. Останемся в живых — тогда и поговорим, а сейчас не будем ничего загадывать.
— Годится.
На следующий день я просидел над картой, моделируя ситуации. Записывал умозаключения. Опыт проведения учений был. Картина вырисовывалась интересная. Нет, «интересная» не то слово, интересно, это когда играешь с офицерами преферанс и видишь, что можешь сыграть на мизере.
То есть не взять ни одной взятки, у тебя нет ни одного козыря, а всех посадить в лужу. И все объединяются против тебя. Вот это интересно. А предстоящий бой на «мизере» — это уже не игра. Тем более, когда ставка в этой «игре» — несколько десятков, а то и сотней жизней твоих соратников. Подчиненными язык не поворачивается их назвать. Операция «Мизер». Бой при минусовом раскладе.
Вот примерно так и будет завтра. Про себя я решил так, и назвать операцию. «Мизер». Ни одного козыря, только наглость и отчаяние. Авантюра. В академии меня бы порвали на части и выгнали обратно в войска с понижением как выжившего из ума. И ходил бы я вечным дежурным по части и старшим на всех хозяйственных работах и «куда пошлют». В армии есть разница между «Товарищ майор» и «Эй, майор».
Когда вечером появился усталый, нервный, злой, измотанный Миненко, я поделился с ним своими мыслями с выкладкой и схемами. Он сделал добрый глоток хозяйской медовухи, закусил сильной затяжкой сигареты. И мрачно произнес:
— Знаешь, командир. Я бы назвал «Абзац».
— Почему.
— Если мы победим, то это станет красной строкой в летописи борьбы с фашистами…
— Не думал, что чекисты способны на романтические чувства.
— А если проиграем, то очень уж хочется провести аналогию: «абзац» — «трындец» — «холодец» — «конец». Понимаешь, я забрал наши радиоуправляемые мины и передал их нашим людям на авиабазе, изготовил «гондомные бомбы». Предварительно испытали. Рвет хорошо, только вот мы взяли две бутылки. В одной презик быстро растворился и он рванул минут через тридцать, а во второй — через шестьдесят семь минут.
— Думаю, что американцы, подобно немцам, чтят букву инструкции и поэтому запустят авиацию за час до выхода колонны.
Зашел хозяин дома Захаров, он рассказал, что за местными полицаями прибудет завтра автомобиль с их новым начальством и тогда уже поставят вдоль дороги. Где именно — никто не знает.
— Ты мне вот что скажи, Захаров, — у Миненко был загадочный вид, точно, что их никто не знает? Я имею в виду начальников полицейских?
— Точно. Прежних арестовали, те там что-то много украли, вот новых и поставили, а прежних арестовали.
— А сбор у полицаев где?
— Вот здесь. — Захаров на карте указал развилку, примерно в паре километров — В шесть ноль-ноль завтра. Наши придурки поедут на Пашке — это шеф местной полиции.
— Понятно. — Миненко кивнул. — Какая машина у этого начальника гестапо? — «Жигули» третьей модели, красная, как пожарная машина.
— Да, такую машину ни с кем не спутаешь. — Миненко злорадно потер руки и вышел из дома, на ходу доставая мобильный телефон.
— Эй, Иван, ты тот телефон достал? А то… это, раньше времени устроишь салют.
— Все нормально. Тот самый. Что мне сейчас нужен.
Минут через пятнадцать он вернулся, улыбаясь своей обычной лучезарной улыбкой, он мне подмигнул, а когда Захаров вышел за хлебом на кухню, Миненко наклонившись к уху, рассказал:
— Коль этих полицаев никто не знает, то их завтра возьмут тихо, переоденутся и встанут на дорогу.
Я оценил изящество задуманного и просто показал ему большой палец. Не сговариваясь, мы решили не посвящать Захарова в этот план. Не то, что не доверяли ему, просто односельчане, пусть и подонки. А все равно жалко. Русский человек — жалостливый, лежачего бить не будет.
Так и русские женщины одинаково совали последнею краюху хлеба и кому-то из советских пленных, когда их гнали немцы, так и пленному немцу, когда тот шел в колонне под конвоем советского солдата.
Поэтому от греха подальше лучше при Захарове молчать, а то будет добрый дядька корить себя за смерть недоумков. То, что они не доживут до обеда, отчего-то я не сомневался ни секунду.
Был ли я готов к тому, что вот так просто Миненко решает чьи-то жизни, что мы точно также планируем убить массу незнакомых нам людей? Нисколько. Только внутри было возбуждение. Я старался его гасить. Только вот выпить много нельзя, а от никотина и в горле уже першит и глаза слезятся. Часов в одиннадцать вечера мы легли спать. Надо было вставать часа в три.

Сказать,