Черный свет

губы вытянулись в стальную нитку, весь вид говорил, что он не терпит возражений, и привык, чтобы с ним обращались соответственно его социальному статусу. И дрожь куда-то пропала.
— Я — заместитель областного прокурора Киреев!
Вид, такой как будто мы должны были знать его должность и фамилию. Ну, не знал я ее. Военную прокуратуру знал. Они кровушки у меня немало выпили, когда требовали, чтобы я подчинялся американцам, потому что это по закону.
Мы все переглянулись. Никому фамилия доставленного ничего не говорила. Хоть Иванов, хоть Киреев, какая хрен разница.
— И что? — мы откровенно недоумевали, отчего такая спесь у мужика.
— Вот его вещички. — один стариков шагнул в перед и вывалил из вещмешка на стол вещи прокурорского.
Брякнул о стол пистолет ПМ с гравировкой, какие-то бумаги. Бинокль, радиостанция, красное служебное удостоверение, ключи, нож-тесак устрашающего размера. Что с ним делать в наших лесах? До мачете не дотягивает, но и на боевой нож тоже. Слишком велик. Так, у прохожих в подворотне кошельки отнимать только что.
— Что тут делал-то? — Иван просмотрел служебные «корочки».
— Рыбачил!
— Вас ждал. — старик, который положил на стол барахло прокурорского, оглаживал свою бороду лопатой, и похлопал по плечу пленного.
Тот дернулся.
— Я требую, чтобы от меня убрали это животное! — в глазах его светился ужас — Мое задержание противозаконно! Вы все за это ответите по закону! — голос по началу властный вознесся до фальцета.
— Митрич, ты, что с ним сделал? Морда целая, а тебя шарахается как гимназистка роты солдат? — Иван потешался.
— Ничего. — старик плечами пожал. — На две минуты в муравейную куча голым задом посадили. Он все и выложил. Что хотел выследить здесь базу партизан. Сам все просчитал, никому не говорил, хочет звание генеральское получить. Все сам.
— Как думаешь, не врет, а?
— Да, нет, он после муравьев с крысами пятнадцать минут просидел. Связанный, обмазанный копченным салом, те его немного попробовали, да, мы съесть не дали. — Митрич говорил громко, добродушно, раскатисто. — Крысы даже толком попробовать не успели! Так… Полизали немного.
После этих слов зама прокурора области передернуло от воспоминаний.
— Вам это с рук так не сойдет! У меня есть связи в Москве! Я — прокурорский работник в третьем поколении! Это противозаконно! Вы все понесете заслуженное наказание! Это нарушение моих конституционных прав!
— Слушай ты — законник! — один из особистов встал и начал выходить из-за стола, направляясь к задержанному — Твой дед, значит, отправлял таких как моя бабушка на каторгу за пять колосков, которая несла домой, чтобы детей накормить! Дети с голоду умирали!!! И получила за это три года лагерей! А пока она там сидела, все дети, кроме, старшего умерли с голоду! Или как при Советской власти, по доносу схватили моего дядю, за то, что он читал Солженицына! Человек просто читал книгу. И ему дали пять лет лагерей. Он не воровал, не убивал, а читал книгу! Он никого не агитировал, он просто хотел знать для себя. А на зоне подхватил туберкулез, и так и не вышел. И похоронен под пирамидкой. На ней нет ни имени, а просто его лагерный номер. И сейчас, когда ты сам защищает фашистов, которые убивают нас! В Чечне когда война была, группа разведчиков выполнила приказ, а их под суд. Те, кто воевал против России сейчас и тогда у власти, а кто выполнял приказы — биты, на зоне, или в розыске!!! Сука! — было видно, что особист взбешен.
— Не я пишу законы, я всего лишь надзираю за их исполнением!
— Тьфу, ты, блядь, этакая! — Иван сплюнул под стол — Прости, Господи, за язык мой поганый! — Иван перекрестился на образа. — Не смог удержаться! Слышь, ты, дядя, мечтающий стать генералом! Ты даже здесь, сейчас, возможно на краю могилы, а все равно говоришь своим канцелярским языком! По человечески-то еще помнишь, как говорить? Или все? Ку-ку в голове замкнуло, и только служба в глазах, как план выполнить по посадке на зону? Я тебе так скажу, что отец меня учил жить по совести. А не по закону. Люди, стоящие у власти придумывают законы, чтобы у власти той и остаться и жрать послаще и грабить всех побольше. Вон, дранная приватизация весь народ ободрала, обокрала, и где твоя прокуратура была? Язык в зад засунула. Законы — от лукавого. Совесть — от Бога! А совесть — часть души, она-то от Бога у нас. По какой совести можно запретить не кормить детей? Или запретить человеку читать книги? Или сейчас, по какой совести можно запретить, чтобы человек свою землю от врага защищал, а?
— Я всего защищал закон! — голос уже испуган.
Я взял конфискованный прокурорский ПМ. Если кому из знакомых вручали наградное оружие, то гравировку делали поверх затвора. Здесь же была желтая пластинка искусно