Чертовщина за свой счет

– Слушай, – громко зашептала мне подруга, – что мы паникуем? Может быть, Светик спокойно отсиживается в какой-нибудь каюте. Например, у этого Игоря или у членов экипажа. Ну узнала девчонка что-то такое, что ей пришлось залечь на дно… Тьфу, тьфу, тьфу… Это я не так выразилась. Язык мой – враг мой. В смысле, затаиться. Я, например, думаю, что ночной полет совершила не она. А раз так – нечего заранее ее хоронить. Я лично уверена только в том, что видела человекообразный предмет, упавший с верхней палубы в воду. Может быть, ему самому так захотелось. Ты можешь мне возразить? Нет, – убедительно ответила она сама себе за меня. – А мы, в конце концов, отдыхаем.
Наталья еще что-то говорила, но я уже не слушала. Только машинально кивала головой в знак согласия. Самое неприятное, что не к кому обратиться за советом, а потому вопрос «что делать?» остается открытым. Точно так же, как сейчас рот у Наташки. Это меня отвлекло. И я проследила за ее напряженным взглядом. Объект, приковавший ее внимание, находился метрах в пяти от нас. И был мне известен своими залысинами на лбу – спутник умной красавицы, распинавшейся про «Джоконду». Он делал вид, что с интересом рассматривает ресторанное меню, вывешенное для всеобщего обозрения на доску объявлений. Наверное – с целью вызвать у пассажиров условный рефлекс отделения слюны. Как у собаки Павлова.
Ничего такого, что могло соответствовать странной реакции подруги при виде особи мужского пола, я в объекте не нашла. Насколько мне известно, Наталья твердо уверена – вся мужская часть населения СНГ «козлы». В группу исключения входит не более десяти человек. Боюсь, что с дальним зарубежьем, дела обстоят не лучшим образом.
Я взглянула на объект более пристально. Он, в свою очередь, почти вписался носом в меню. Холеный тип. Одет аккуратно и со вкусом. И, наверное, дорого. Я в этом не очень хорошо разбираюсь. Серые брюки и голубая рубашка сидели идеально. Очки в дорогой и красивой оправе. Вот ботинки мне понравились. Может быть, и подруге тоже?
Наталья резко рванула меня за собой, и я успела увидеть, как мужчина оторвал нос от меню и бросил на нас короткий острый взгляд. Кажется, при этом что-то прошептал. Сам себе – усы у него зашевелились.
– Он нас подслушивал! – сквозь зубы шипела подруга. – Как только я это заметила, тут же увлекся объявлениями.
– Да? А о чем ты говорила?
– Ну, знаешь! Либо у тебя лоскутная амнезия, и тогда это тебя хоть как-то оправдывает. Либо ты считаешь меня дурой безмозглой, которую и слушать не стоит, и тогда это прямое мне оскорбление!
Выбор у меня был невелик, не хотелось обижать Наташку.
– Хорошо. Это я кретинка. Просто задумалась. – Наталья все-таки обиделась. – Но я же задумалась над твоими словами, – крикнула я ей вдогонку.
Она соизволила притормозить и, как ни в чем не бывало, подхватила меня под руку:
– Надо бы этого типа взять под контроль.
Не помню, как я ухитрилась позавтракать. Наверное, у меня и вправду вся амнезия была в лоскутах. Самое обидное, что подавался карамельный крем. Так вот: я, оказывается, съела его за себя, за того парня, которым был Лешик, и за собственную дочь. Не отрицаю, что очень люблю его, но как обидно сознавать – слопала такое количество лакомства, даже не почувствовав его вкуса. А все потому, что старательно таращилась по сторонам, выискивая подозрительных личностей. Подозрительными оказались все. За исключением нас. Даже мальчик лет пяти, подбежавший ко мне и спросивший, как зовут мою дочь, наверняка действовал по наводке.
Народ, вкусивший хлеба, требовал зрелищ. Пассажиры бодро покидали ресторан, громко обсуждая показавшуюся Калязинскую колокольню.
Колокольня окончательно выбила меня из колеи, спутав все мысли. Все четыре с половиной яруса одиноко торчали посреди огромного водного пространства памятником первой фазе фанатичного строительства коммунизма. Удивительно, почему ее предварительно не снесли – до затопления? Скрыв, так сказать, все следы подготовки великого мероприятия по воссоединению реки Москвы с Волгой-матушкой. Затопленная колокольня, возможно, была призвана рождать в сердцах советских людей гордость за содеянное. Но, хотя я тоже родом из социализма, у меня возникли совершенно противоположные чувства, над которыми доминировал ужас. Какая же трагедия разыгралась здесь?
Вероятно, людям не хотелось уезжать с обжитых мест. Особенно старикам. Сопротивлявшихся выселяли силком… Воображение услужливо нарисовало жуткую картину: огромный, сметающий все на своем пути водяной вал и оголтелые толпы бездомных или брошенных кошек и собак, безуспешно мечущихся в поисках спасения… Кажется, после этой поездки, мне надо будет не только