Чертовщина за свой счет

что едва не ляпнула «пистолета»). И этот кто-то или эта, не знаю, выбрал именно нас. Точно так же выбор мог пасть и на других. В этот раз не повезло нам. Не знаю почему… Вроде бы никому неприятностей не причиняли.
С Натальей и Лешиком мы встретились за поздним завтраком. Все были подавлены. Делиться впечатлениями не хотелось. Казалось, что со всех сторон за нами следят. Только вот непонятно – кто? Алена, с детства ненавидящая молочные каши, машинально съела свою и мою порции овсянки. Заела их бутербродом с также не любимым сыром и заявила:
– А ветчина-то у них вкусная.
На всякий случай все с ней согласились.
Допив кофе, Наталья ожила раньше всех:
– Будем считать, что все неприятности позади. Хватит вам тянуть эту бурду. Пойдемте в нашу каюту и попьем чайку с конфетами. Обалденными!
Подруга в прогнозах ошиблась. В плане неприятностей. Мы спокойно пили чай с обалденными конфетами. Вернее, это Наташка с сыном пили чай. А мы с Аленой в основном ели конфеты. Я наконец выдала «на-гора» свои сомнения по поводу случайно подслушанного разговора Киллера с подельниками о продаже своей дохлой мамы за двадцать мертвых президентов. Вероятно, стоило поделиться услышанным с милицией. В это время Лешик и поперхнулся чаем. В промежутках между кашлем он… хохотал. Я почувствовала себя дурой. А через несколько минут, когда он, так сказать, оклемался, – круглой дурой. В переводе с компьютерного жаргона криминальная фраза звучала так: продам материнскую плату в нерабочем состоянии за двадцать долларов.
Неприятности заявились опять в том же составе: три работника внутренних органов. Нас пригласили взглянуть на труп… в музыкальный салон. С расчетом на то, что мы вдруг случайно вспомним, где и при каких обстоятельствах видели убитого. Наталья начала было возмущаться:
– Зачем мне нужен какой-то труп! – но я вовремя дернула ее за рукав кофточки, и она с пол-оборота сменила гнев на милость: – А может, и вправду пригодится.
Я внутренне сжалась. Что-то не так. Что – выяснилось сразу. Едва мы вошли в салон, как в глаза бросились носилки, лежащие на полу. На них под белой простыней угадывались очертания тела. Рядом стояла небольшая группа пассажиров.
«Не похоже на официальный процесс опознания», – машинально отметила я. Мужчина в белом халате, вероятно врач, откинул край простыни. Стоящая рядом со мной полная женщина нелепо всплеснула руками и упала в обморок. Наташка ойкнула, кто-то ахнул. Я не успела взглянуть на покойного. Впрочем, Алена и Лешик тоже, они пытались вернуть женщине хотя бы полуобморочное состояние. Как только бедняжка попыталась осмыслить происходящее, ее осторожно – чтобы, не дай бог, не уронить – подняли и с помощью других добровольцев увели из салона. Вот тогда-то я и взглянула на покойного.
Потрясение, которое при этом испытала, было столь велико, что у меня буквально перехватило дыхание. Хоть впору ложиться на то самое место, которое только что освободила обморочная дама. Конечно, я знала, что люди меняются после смерти – но не настолько же. Лицо покойника было мне смутно знакомо, но это был другой покойник. При жизни ему, положим, тоже могло быть тридцать с хвостиком. Но вот чтобы у «нашего» за одну ночь изменились цвет и длина волос, а также выросли рыжие усы! Ну очень рыжие, на очень бледном лице. Волосы, кстати, были более темными. Но все равно – рыжими.
Я взглянула на Наташку. Она занималась тем, что протирала очки, напяливала их на себя, снимала и… Цикл движений повторялся.
– Узнали убитого? – участливо спросил над ухом чей-то сочувствующий голос.
– Наоборот, – честно ответила я. – Совсем не узнала. Если остальных более-менее видела, то этого… Хотя… – Я отвлеклась от покойника и перевела взгляд на собеседника. Ну конечно! Милиционер в маловатой фуражке.
– Что-то хотели дополнить? Вы сказали: «хотя».
Он осторожно взял меня под локоток и повел на выход. Я едва успела дернуть подругу за джинсы. Она взвизгнула. Кто ж виноват, что они сидят на ней в обтяжку. Тем не менее подруга сориентировалась и направилась за нами, потирая бедро. А следом потянулись еще двое – вываливающаяся из брюк массивная молодая деваха и казавшийся рядом с ней худым тип, державший ее под руку.
Милиционер завел нас в… гладильную. «Все! – мелькнула у меня мысль. – Больше никогда в жизни не возьму в руки утюг. И запрещу родным и близким произносить слова, однокоренные слову „гладить“.
О происшествии в этой загадочной комнате напоминало только очерченное на полу мелом положение тела убитого. Получалось, что он лежал скорчившись и на боку. Как бы в подтверждение моих мыслей, раздался голос подруги, вставшей вплотную со мной:
– Он что, все ноги к животу поджал,