Честь и бесчестье

в скачках на своих собственных животных. Люблю делать все сам, а не наблюдать за тем, как за меня работают другие.
Алистер громко расхохотался:
— Так вот почему я никогда не видел вас на боксерских состязаниях, дядя Айвелл! А ведь вы довольно приличный боец…
— Да, я иногда боксирую в гимнастических залах Джексона, — подтвердил герцог.
— И ведь вы еще и фехтуете, — вспомнил Алистер. — Берегитесь, а то как бы вас не прозвали спортсменом!
— Это было бы не самое неприятное из моих прозвищ, — язвительно скривив губы, бросил герцог.
Очевидно, опасаясь привлечь внимание старого Мак-Крейга к репутации и образу жизни герцога — а это было бы весьма нежелательно, — Алистер поспешно переменил тему.
Но Шимона успела явственно расслышать горечь в словах герцога. У нее защемило сердце. Захотелось чем-то утешить его, вызвать улыбку на устах и прогнать дурные мысли, каковы бы они ни были. Ведь она так любила его…
«Он не может быть так порочен, как о нем говорят! — убеждала себя Шимона. — Я не верю… Не верю ничьим наветам!»
Больше всего на свете она хотела громко заявить всему миру, что любит герцога, верит в него и полна решимости защитить от любых врагов. Она была готова сжать его в объятиях и прижать к груди, как будто он был маленьким ребенком, нуждающимся в утешении, а не взрослым, уверенным в себе, сильным мужчиной.
«Наверное, это и есть любовь, — рассуждала Шимона. — Вот почему мне хочется не только наслаждаться близостью любимого, но и по-матерински заботиться о нем, оберегая от всего, что могло бы его расстроить».
Лежа в темноте, Шимона воображала, как ее мысли и жаркие молитвы, словно быстрые птицы, летят к предмету ее любви. Но вдруг в эту полудрему вторглось что-то странное.
Именно к этому звуку, казалось ей, она уже давно и тщетно прислушивается. К тому же, помимо непонятных звуков, она почувствовала и некий странный запах.
Шимона лежала не шевелясь и пыталась удостовериться, что не ошиблась. Нет, сомнений быть не могло — это дым!
Она быстро выбралась из постели и протянула руку к теплому халатику, который Нэнни повесила на стул у кровати.
Эта прелестная вещица была сшита из бирюзово-синего бархата и для тепла подбита толстым слоем плотного атласа. Шимона поспешно натянула халат и сунула ноги в миниатюрные башмачки из серебряной парчи, отороченные мехом, — она всегда их носила в холодную погоду.
Тщательно застегнув халатик сверху донизу, девушка два или три раза сильно надавила на звонок.
Теперь, должно быть, очень поздно, рассуждала Шимона, но звонок проведен наверх, к слугам, и кто-нибудь из горничных наверняка его услышит.
И даже если его не услышат слуги, она должна во что бы то ни стало разбудить всех в доме, ибо сейчас запах дыма ощущался гораздо явственнее, чем в первую минуту.
Шагнув к двери, Шимона услышала где-то вдалеке заливистый звук звонка и чей-то приглушенный испуганный голос: «Пожар! Пожар! Горим!..»

Когда Шимона очутилась у двери, та вдруг распахнулась. На пороге стоял герцог.
Увидев Шимону, он совершенно спокойно произнес:
— Дом в огне. Спускайтесь вниз и идите в сад.
Не дожидаясь ее ответа, он повернулся и побежал по коридору дальше. Шимона догадалась, что он собирается предупредить старика Мак-Крейга.
Увидев на герцоге фрак, в котором он был за ужином, девушка поняла, что сейчас совсем не так поздно, как ей показалось, и герцог еще не ложился.
Она вышла на площадку и посмотрела вниз. Сквозь перила ей была видна суматоха, царившая в холле, — это слуги пытались вынести из гостиной картины и мебель.
Алистер, тоже не сменивший вечернего туалета, руководил работами у открытой входной двери.
Шимона уже собиралась спуститься по ступенькам, как вдруг до нее донесся нестройный хор голосов. Это были вопли охваченных паникой женщин, и вскоре внизу показались многочисленные слуги.
Большинство служанок явно уже легли спать, и теперь крики о пожаре подняли их с постели. Они кутались в одеяла и шали, накинутые поверх ночных рубашек. Мужчины-слуги, еще не снявшие своих ливрей, помогали служанкам спуститься вниз.
— Ну давайте же, шевелитесь! Надо быстрее выбираться из дома! — грубовато подгонял их один из слуг.
Шимона вспомнила слова Нэнни и подумала, что это, должно быть, и есть главный пьяница.
Она посторонилась, прижавшись к стене, чтобы дать им дорогу, и в этот момент увидела женщину, которую поддерживал под руку один из лакеев. Когда эта пара поравнялась с Шимоной, девушка услышала тихие причитания:
— Мой малютка!.. Мой