Самара, 1890 год… В книжных магазинах города происходят загадочные события, заканчивающиеся смертями людей. Что это? Несчастные случаи? Убийства? Что связывает эти, казалось бы, совершенно разные по возрасту и материальному положению жертвы? Подозрение падает на молодую женщину, которая неожиданно пропадает. Полиция идет по ложному следу и явно не стремится найти настоящего убийцу. И тогда к расследованию приступает сыщик-любитель, студент юридического факультета Казанского университета, 20 лет от роду…
Авторы: Клугер Даниэль Мусеевич, Бабенко Виталий Тимофеевич, Данилин Виталий
— Что, по-вашему, это может означать?
— Пока не знаю, — ответил Ульянов, пожав плечами. Он взял у меня листок, аккуратно сложил его и снова засунул в карман. — Ясно лишь одно: эта страничка — какой-то ключ. Причем важный, недаром ее спрятали в портрет. И не чей-нибудь, а Чернышевского. Но пока мы не найдем, из какой книги эту страницу вырезали, мы ни на йоту не приблизимся к разгадке тайны. Так-то вот…
Я ни слова не ответил Владимиру. Угольки надежды, ранее уже угасшие, теперь и вовсе покрылись толстым слоем холодного пепла. Я прекрасно отдавал себе отчет, что найти безымянную книгу по вырезанной из нее страничке, не имеющей каких-либо распознавательных знаков, — задача куда посложнее, чем отыскать пресловутую иглу в пресловутом стоге сена. Книг на свете десятки тысяч, может быть, даже сотни тысяч… С какого конца подступить к сей проблеме — я просто-таки категорически не знал. Моего ума здесь явно было недостаточно…
Вдруг Владимир хлопнул себя по лбу.
— Куда же это мы идем? Я совершенно механически выбрал дорогу, а ведь у нас была конкретная цель. Надо же! Пружинка — дзень, и сломалась! — Он непринужденно рассмеялся. — Мы с вами, Николай Афанасьевич, полагали навернуться к господину Хардину. Это обязательно. Но сейчас, после того, что мы услышали от господина Пересветова, думаю, нам всенепременно следует посетить книжную лавку Сперанского. Вот туда мы сейчас и пойдем, это совсем близко. А к Андрею Николаевичу уж потом.
Мы повернули назад и снова направились к Заводской улице.
Я шел и ловил себя на том, что мысли так и прыгают в голове, причем вместо одной, какой-нибудь дельной, вдруг абцугом выскакивает совершенно неожиданная, нисколько в данный момент не обязательная. Шарада… Опечатки… Насилие и террор… Террор и насилие… Листок из книги… Лавка Сперанского… Внезапно пришло мне на ум, что вот жил-был отставной поручик Сперанский и вдруг взял да сноровил книжный магазин, а потом к нему еще и библиотеку добавил. И эта книжная лавка с библиотекой уже полтора десятка лет как благоденствуют. А ведь я, отставной подпоручик, тоже мог бы, наверное, книжный магазин учинить. Дело благородное, старательное, просвещению способствующее, и дочь моя со мною работала бы. Эх… Нет у меня книжной лавки, и, видимое дело, уже никогда не будет, а дочь моя вообще неизвестно где. Вот ведь беда неизбывная! Любая, даже самая отвлеченная мысль непременно возвращала меня к моей Аленушке…
Мы свернули на Заводскую и через несколько минут действительно оказались у магазина, обозначенного вывеской: «Книжная лавка А. Н. Сперанского».
Владимир не сразу вошел в лавку, а немного постоял, разглядывая широкие витрины магазина. Я тоже остановился рядом.
Витрины были уставлены и заставлены книгами — именно уставлены и заставлены, и даже перезаставлены. От прямых лучей яркого июньского солнца их защищали белые с голубыми прошвами наружные маркизы. Книги лежали в стопках, перевязанные бечевкой, стояли стоймя, выказывая корешки и лицевые стороны, некоторые были даже раскрыты, чтобы явить миру искусную вязь шрифта или красивый фронтиспис. Задние стенки витрин пестрели гравюрами и литографиями, пришпиленными к плотному картону.
Из книг здесь были главным образом новинки. Я увидел свежие тома собраний сочинений Лермонтова и Грибоедова, художественный фолиант под названием «Поэмы Оссиана» какого-то Макферсона, заново изданную «Жизнь Иисуса Христа» Фредерика Фаррара, чудесно исполненную детскую книжку «Гайавата» Генри Лонгфелло.
