Самара, 1890 год… В книжных магазинах города происходят загадочные события, заканчивающиеся смертями людей. Что это? Несчастные случаи? Убийства? Что связывает эти, казалось бы, совершенно разные по возрасту и материальному положению жертвы? Подозрение падает на молодую женщину, которая неожиданно пропадает. Полиция идет по ложному следу и явно не стремится найти настоящего убийцу. И тогда к расследованию приступает сыщик-любитель, студент юридического факультета Казанского университета, 20 лет от роду…
Авторы: Клугер Даниэль Мусеевич, Бабенко Виталий Тимофеевич, Данилин Виталий
как мять да швырять салфетки.
— Но честь! — вскричал я. — Как же честь, дражайшая Анна Ильинична?! Или такой эссенции уже не существует? Да ведь люди порой смерть предпочитают измене чести. Люди порой на эшафот…
Тут я понял, что сболтнул лишнее, и прикусил язык. Словно темный ангел провел крылом над лицом женщины — она вмиг осунулась, щеки ее посерели. Анна Ильинична слабо повела рукой, будто бы отмахиваясь от чего-то, и промолчала.
Я протянул долгую паузу и хотел было перевести разговор на другой путь, но тут мне в голову пришло еще одно соображение, и я не смог его не высказать.
— Что же получается, Анна Ильинична? Полиция, как вы выразились, в определенные заведения не проникает, но мне-то чему себя посвятить в ближайшее время? Неужели я, Николай Афанасьевич Ильин, в поисках моей горемычной дочери должен предпринять анабазис
по сальянтным
местам Самары?
— А их только официальных в городе не меньше двух десятков, — вдруг с натужным озорством заявил Владимир.
— Да нет же! Ах, какой нескладный вышел разговор! С одной стороны — обида и намеки, с другой — неуместные шутки. — Госпожа Елизарова тоже в сердцах бросила салфетку на стол. — Володя спросил, я ответила. Это же чисто логическое перебирание вариантов. Лучше бы и не спрашивали! Можно подумать, будто я равнодушна к судьбе Леночки и могу только теоретизировать. Я же помочь хотела…
Словом, вместо дружеского ужина получился у нас конфуз. Владимир бросился успокаивать меня, потом мы вместе уговаривали Анну Ильиничну не сердиться, я даже извинился перед ней за вспыльчивость, и в конце концов все помирились. Только остался у меня на душе тяжелый осадок.
После ужина ушел я в отведенную мне комнату младших Ульяновых и, вместо того чтобы лечь спать, долго сидел у окна, глядя на полную луну и повторяя в памяти состоявшийся разговор. А ну как госпожа Елизарова права и Аленушка действительно сыскала приют в каком-нибудь вертепе? Нет, быть такого не может! Никогда! Ни при каких обстоятельствах жизни! Кто угодно, только не моя дочь! Но если не гостиница, не постоялый двор, не монастырь и не беглопоповская молельня, то где же обретается сейчас несчастная Аленушка? Цела ли она? Здорова ли?
Надо же, Анна Ильинична, как душу разбередила! Дома терпимости, видите ли… И нисколько она не похожа на Медею Фигнер! На какую другую Фигнер, может, и похожа, а на знаменитое сопрано — вовсе нет.
Вот в таких растрепанных чувствах я наконец лег и быстро провалился в беспамятный сон.
На следующий день после моего прибытия в Самару, во вторник, мы с молодым Ульяновым отправились в окружной суд — на встречу с судебным следователем надворным советником Иваном Ивановичем Марченко.
Покинув дом, мы вышли на Алексеевскую улицу, кликнули там извозчика, сели в пролетку и, доехав едва ли не до Волги, свернули на Дворянскую — на мой взгляд, красивейшую улицу Самары. Здесь выстроились внушительные каменные здания, среди них самые знатные — городская Дума, Коммерческий клуб и Александровская библиотека. Новый театр, выстроенный в итальянском стиле, уже одним своим видом звал на спектакли, и, будь я в других кондициях, непременно пошел бы на представление. Мы проезжали ряды лавок и магазинов с зеркальными окнами, в которые заглядывала фланирующая публика и откуда на публику бросали ответные взгляды яркие цветные колониальные, галантерейные и красные товары.
Наконец пролетка выбежала на Алексеевскую площадь. Справа от нас поднималась к небу высоченная деревянная часовая башня о трех ярусах.
На ней был огромный циферблат, выше него колокол, а венчал это примечательное сооружение шпиль с флюгером-петушком. По сторонам большой четырехугольной площади стояли каменные дома, и среди них выделялось статное двухэтажное здание окружного суда — с пилястрами, сплошным карнизом поверху и полуциркульными окнами в первом этаже. Расплатившись с извозчиком, мы вошли в сей храм юстиции. Чиновник в вицмундире объяснил нам, как найти господина Марченко, и через минуту мы уже поднимались по широкой каменной лестнице на второй этаж. На обширной площадке нам пришлось задержаться, чтобы пропустить большую группу судейских, спускавшихся навстречу, — видно, был перерыв в разбирательстве или заседании.
Надворный советник Иван Иванович Марченко занимал весьма просторный кабинет, окна которого выходили на Заводскую улицу. Сам господин судебный следователь
