Самара, 1890 год… В книжных магазинах города происходят загадочные события, заканчивающиеся смертями людей. Что это? Несчастные случаи? Убийства? Что связывает эти, казалось бы, совершенно разные по возрасту и материальному положению жертвы? Подозрение падает на молодую женщину, которая неожиданно пропадает. Полиция идет по ложному следу и явно не стремится найти настоящего убийцу. И тогда к расследованию приступает сыщик-любитель, студент юридического факультета Казанского университета, 20 лет от роду…
Авторы: Клугер Даниэль Мусеевич, Бабенко Виталий Тимофеевич, Данилин Виталий
восседал за письменным столом, возле которого стояло несколько деревянных кресел с жесткими сиденьями. У стены справа располагались два книжных шкафа, в простенке между ними висели фотографии в рамках и в рамках же — несколько официальных, внушительного вида бумаг с вензелями и гербами и благодарственный адрес от Дворянского собрания. Непосредственно над столом следователя висел большой портрет государя императора — копия известной работы художника Крамского. В углу стоял еще один стол — за ним сидел секретарь, старообразный человек с костлявым лицом.
Сам Марченко был еще не старым человеком, на добрый десяток лет моложе меня, однако выглядел он чрезмерно тучным. Тучность являла собою пример явного нездоровья, каковое подчеркивалось еще и тяжелым дыханием — дышал Марченко громко, с присвистом. Голову его венчала изрядная лысина, которую следователь пытался маскировать, зачесывая редкие волосы справа налево через всю макушку.
Едва я представился, объяснив, по какому делу мы с моим спутником пожаловали в окружной суд, и упомянув, конечно же, о рекомендации господина Хардина, как следователь потребовал наши паспорта. При этом он указал жестом, что мы можем расположиться в креслах.
Мы с Владимиром достали наши документы. Следователь внимательно изучил бумаги и, подозвав секретаря, передал их ему. Вернувшись к своему столу, тот сразу же принялся что-то записывать, — для какой цели это было сделано, осталось мне неведомым.
— Вы, Николай Афанасьевич, проживаете в… — обратился ко мне Марченко.
— В деревне Кокушкино Лаишевского уезда Казанской губернии, господин надворный советник, — ответил я.
— А здесь вы пребываете…
У следователя Марченко была довольно странная манера задавать вопросы, не заканчивая фразы.
— Мой хороший знакомый господин Ульянов любезно предложил мне остановиться у него, и я не отказал ему в удовольствии принимать меня в своем доме, — сказал я со всей вежливостью, на которую был способен.
Следователь покачал головой и задал очередной вопрос уже Владимиру, все в той же своей манере.
— А вы, господин Ульянов, проживаете…
— В доме Рытикова, ваше высокоблагородие, угол Почтовой и Сокольничьей, — с готовностью откликнулся Владимир.
Старообразный секретарь усердно строчил в своем углу, скрипя пером.
— Я полагаю, вы сообщили в соответствующую часть о своем временном поселении в Самаре? — Господин Марченко внимательно посмотрел на меня. — Спрашиваю только для порядка, на самом деле полицейский регламент к моим делам не относится. Только скажите, Николай Афанасьевич, как долго вы предполагаете пробыть в наших пределах?
— Пока не отыщу свою дочь, господин судебный следователь, пока не восторжествует справедливость и пока я не смогу убедиться, что благополучию моей дочери ничего не угрожает, — твердо сказал я.
— Торжество справедливости — это как раз то, чего мы здесь взыскуем, господин Ильин, — заметил Марченко. — И в установлении справедливости я заинтересован ничуть не меньше вашего. В данный момент могу лишь выразить сочувствие, что определенные, хм, неблаговидные обстоятельства привели к исчезновению вашей дочери и нарушили спокойное течение вашей жизни, побудив вас предпринять это путешествие.
Что же, речь господина следователя вполне можно было назвать учтивой, особенно ежели сделать скидку на его манеру задавать незаконченные вопросы, однако при словах о сочувствии взгляд судебного чиновника как-то окаменел, и во всей последующей беседе недовольное выражение так и не сошло с его одутловатого лица.
— Иван Иванович, господин Пересветов нам сказал, будто бы вы подозреваете Елену Николаевну в убийстве, — вдруг вступил в разговор Владимир, может быть, с несколько излишней запальчивостью. — И что будто бы основанием для того вы считаете внешнее сходство убитого с зятем господина Ильина, то есть, с самим Пересветовым. Иначе говоря, вы полагаете следующее: Елена Николаевна по какой-то причине возненавидела мужа и не по-дачному, а всерьез, — здесь, как мне показалось, Владимир процитировал кого-то мне неизвестного,
— решила его убить. Мы бы хотели знать, на каких основаниях вы взялись утверждать это!
Почему-то при таковых словах, высказанных, на мой взгляд, чересчур резко, недовольное выражение на лице господина Марченко не ожесточилось, а напротив, несколько даже помягчело. Чуть приподняв набрякшие веки, он оценивающе посмотрел на моего молодого спутника. Видимо, осмотр его удовлетворил, потому что, хотя и после паузы, он соизволил ответить — обращаясь все же таки ко мне:
— Видите ли, господин
