Самара, 1890 год… В книжных магазинах города происходят загадочные события, заканчивающиеся смертями людей. Что это? Несчастные случаи? Убийства? Что связывает эти, казалось бы, совершенно разные по возрасту и материальному положению жертвы? Подозрение падает на молодую женщину, которая неожиданно пропадает. Полиция идет по ложному следу и явно не стремится найти настоящего убийцу. И тогда к расследованию приступает сыщик-любитель, студент юридического факультета Казанского университета, 20 лет от роду…
Авторы: Клугер Даниэль Мусеевич, Бабенко Виталий Тимофеевич, Данилин Виталий
о том же — не навестить ли нам господина Витренко? — мгновенно ответил Ульянов. — Полевая поперечная улица отсюда далековато, а от нашего дома на Почтовой вполне близко. Сокольничья прямо в нее и упирается. Так что надобно взять извозчика. Едем, Николай Афанасьевич, вы правы — времени у нас вовсе нет. Поговорим с Григорием, а уж от него прямо домой.
Мы подозвали извозчика, уселись на крытое синим сукном сиденье пролетки и покатили прочь от Панской по Троицкой.
Нужный нам дом мы нашли быстро. Двухэтажный, деревянный, под зеленой крышей, с палисадником, усаженным анютиными глазками, он мало чем отличался от своих соседей по Полевой поперечной.
Мы поднялись на второй этаж, и Владимир постучал в дверь. Некоторое время за филенкой было тихо. Мы переглянулись. Спутник мой пожал плечами, еще раз постучал. Теперь послышались шаги — осторожные, мягкие, словно кто-то не шел к двери, а крался. Еще спустя несколько мгновений послышался приглушенный низкий голос:
— Кто там?
— Нам нужен господин Григорий Витренко, — громко произнес Владимир. — Дома ли он?
— А вы кто такие? — настороженно спросил тот же голос.
— Вы бы открыли, Григорий Васильевич, — предложил Владимир, не отвечая на вопрос. — Что ж через дверь-то говорить? Не бойтесь, мы не злоумышленники какие-нибудь!
Послышался звук отпираемого замка. Дверь отворилась, но, сдерживаемая цепочкою, приоткрылась немного, так что мы могли видеть нашего собеседника, а он нас. Я сразу признал молодого человека, бывшего на свадьбе Аленушки. А вот Григорий, похоже, меня не вспомнил. Во всяком случае, взгляд его скользил по нам настороженно.
— Злоумышленников я не боюсь, — объявил он мрачным тоном. — Иным господам с орлами на пуговицах такое наименование больше приличествует. Мое слово! Но и незнакомцев пускать в дом не считаю разумным.
Вот по этому «разумным», сказанному как «розумным», да еще по мягкому «г» в словах «господа» и «пуговицы», и можно было судить о малороссийском происхождении нашего собеседника.
— Тогда давайте познакомимся! — отвечал Владимир. — Ульянов, Владимир Ильич, студент. Если прямо, то — бывший студент. И, — он чуть повернулся ко мне, — Николай Афанасьевич Ильин, управляющий имением.
Витренко чуть поморщился.
— Ваши имена мне ничего не говорят, — сказал он. Однако цепочку снял, дверь распахнул уже во всю ширь и сумрачно пригласил: — Проходите, коли пришли.
Мы переступили порог и оказались в темном коридоре, заканчивающемся тупиком или глухо запертой дверью, от входа было не разобрать. На стену справа падал сноп света из дверного проема, ведущего в комнату. Видно, окна той комнаты выходили на запад: лучи вечернего, но еще полного силы солнца не встречали преград на своем пути.
— У меня не убрано, так что не обессудьте, — все тем же пасмурным тоном предупредил Григорий.
Только теперь я смог рассмотреть неласкового хозяина этого жилища. На вид я бы дал ему лет двадцать пять, не более того. Был Витренко высок и широк в плечах, лицо суровое и угловатое, словно из камня резанное, длинные прямые черные волосы свободно падали на плечи. Одежду его составляли вышитая косоворотка — не малороссийская все же, а такая, которую любит носить определенная часть студенчества, — и синие канаусовые
шаровары навыпуск.
Помещение, в котором мы оказались, служило своему обитателю спальней, столовой и кабинетом. Кровать была разобрана, и постель показалась мне не весьма чистой. На большом столе, сдвинутом к торцевой стене, виднелись остатки обеда, небрежно накрытые газетой. По газете ползала толстая мохнатая муха. Еще несколько носились в воздухе, недовольные сквозняком. У распахнутого окна стоял другой стол, письменный, сплошь заваленный книгами. От книг свободен был лишь один угол. Его занимала шахматная доска с расставленными фигурами.
Одна деталь убранства болезненно и неприятно кольнула меня — на стене висел точно такой же портрет Чернышевского, как и тот, что я видел в комнатах Аленушки и Владимира. «Да что они, помешались на этих портретах разве?» — подумалось мне. За портрет был заткнут увядший красный левкой.
Ульянов тоже обратил внимание на изображение властителя дум, подошел ближе. Тронул пальцем засохшее соцветие, неопределенно хмыкнул.
— Что? — задиристо вопросил хозяин жилища. — Вас удивляет мое благоговейное отношение к великому человеку?
— Вовсе нет. — Владимир даже не обернулся. — Я тоже отношусь к Николаю Гавриловичу с громадным уважением. И роман его ценю, и его трагической участи сострадаю всей душою. А цветок — это вы так свое благоговение выказываете?
