Четвертая жертва сирени

— Глеб, вы не скажете, эта больница, Плешановская, далеко ли отсюда?
Видно было, что вопрос удивил Кржижановского. Однако он незамедлительно ответил:
— Совсем недалеко. Она по этой же улице, по Соборной. Из ворот направо, ну и пройти сколько-то.
— Благодарствуйте, Глеб. — Владимир пожал Кржижановскому руку. — Надеюсь, скоро увидимся. От души желаю, чтобы повод для встречи был не столь печальный.
Я тоже простился с Глебом, и мы с Владимиром снова пустились в путь.
— Володя, один вопрос, — обратился я к Ульянову, едва мы оказались на улице. — Скажите, милости ради, зачем вы расспрашивали этих молодых людей о водопроводе? И что такое «дно» Симбирской улицы? И почему вы остановили меня, когда, услышав имя Зундель, я вспомнил, что видел этого юношу на свадьбе Аленушки?
Владимир улыбнулся.
— Тут не один вопрос, Николай Афанасьевич, а целых три. Ну, давайте по порядку, только в обратной последовательности. — И пустился объяснять: — Пункт третий. Зундель, а точнее сказать, Зунделевич, Зундель — это прозвище. Зовут его Давид, бывший студент Варшавского университета, поднадзорный, действительно интересен нам тем, что был гостем на свадьбе Елены Николаевны и, возможно, знаком с господином Пересветовым, однако же здесь говорить об этом было неуместно, и я просто узнал, где он живет. Если понадобится, мы его навестим. Пункт второй…
— Погодите, — перебил я Владимира, — так этот самый Зундель — иудей? Однако же… — В голове моей неожиданным образом завертелись смутные воспоминания о слышанных ужасах, в которых замешаны были жиды-изуверы.
Владимир нахмурился.
— Я не думаю, что его вероисповедание имеет в нашем случае какое-то особое значение, — заметил он.
— Да уж как сказать, — возразил я. — Ведь чего только не рассказывают, Володя. Наслышан я, что будто бы иной раз они в крови христианской нуждаются. Перед Пасхою своею. Ну, сие, возможно, наговоры, а вот то, что ради денег цари иудейские на многое пойти готовы, — уж это точно. Вы же читали «Тьму египетскую» Всеволода Крестовского?
— Не читал и читать не намерен! — резко ответил Владимир. — О людях же предпочитаю составлять мнение по собственным впечатлениям, а не под воздействием романов! Ну, право, — заметил он уже другим тоном, — многих ли вы знаете евреев, чтобы всерьез подозревать их всех в изуверстве?
Я почувствовал себя словно бы пристыженным. В самом деле, был у меня в Севастополе на батарее один солдат-иудей, заряжающий, Исайкой его звали. Не герой, понятное дело, но и труса не праздновал. Солдат как солдат, верно.
Только ведь и слухи об изуверстве не на пустом месте появились. Опять-таки — присутствие в цепочке загадочных смертей человека по имени Давид Зунделевич настораживало меня больше, нежели что иное. Однако же я умолк. Не время и не место было сейчас для спора.
Владимир, после довольно продолжительной паузы, вернулся к объяснениям:
— Пойдем дальше, — сказал он учительским тоном. — Итак, дно. «Дном» называют спуск Симбирской улицы к Волге — там как раз проходит центральная магистраль водопровода, близ пивоваренного завода фон Вакано. И, наконец, пункт первый. Разговор о водопроводе я завел с тем, чтобы выяснить, не знал ли кто покойного господина Валуцкого. Оказалось, тот шантрет, у него любопытная фамилия — Праведный, — был с ним знаком. И он, этот господин Праведный, сообщил мне несколько деталей, может быть, маловажных, а может быть, и нет. В общем, я пока сам не знаю, как к этим деталям относиться…
Больше Ульянов ничего не сообщил мне о разговоре с молодыми людьми, а я, удовлетворившись его ответами, не стал настаивать на подробностях. Спустя короткое время мы уже входили в ворота Плешановской больницы.
Владимир быстро разузнал, где находится кабинет доктора Крейцера. После коротких переговоров, которые скорее следовало назвать препирательствами, Аристарх Генрихович любезно согласился уделить нам немного времени. Должен уточнить: «любезно» — это если выражаться фигурально. На самом деле определить Аристарха Крейцера как любезного человека можно было лишь с большой осторожностью. Доктор оказался типичным сухарем и педантом. Даже внешность его была сухарной — высокий, как каланча, чрезвычайно худой, лицо бесстрастное, словно у сфинкса.
— Итак, чем могу служить, господа? — натужно осведомился Крейцер. Даже голос его был скрипуч, словно горло этого индивида свернули из наждачной бумаги. Сразу было видно, что доктор Крейцер в сантиментах не маринуется. — Что привело вас ко мне в столь неурочное время? Неурочное — для меня. — Аристарх Генрихович говорил, вроде как обращаясь к нам обоим, но смотрел он при этом исключительно на