Четвертая жертва сирени

какой-то батраковец, делинквент какой-то зверообразный, так возненавидел за что-то мою Аленушку, что счел необходимым запутать ее в страшное, кровавое дело? Да нет! Зачем тогда ему пускать в ход свое изощренное искусство, маскируя эти убийства под сердечные приступы? Может быть, он, таинственный и ужасный злодей, стремился напугать ее? А может быть, и ей была уготована точная такая же судьба? И не от полиции бежала она, а от неведомого убийцы?
Но куда, куда она спряталась от всех наветов, несчастий и бед? Где и как собирается искать ее мой гостеприимный молодой друг?
Ни к чему не привели меня долгие мои рассуждения, сдобренные домашним эликсиром — рябиновою настойкою. В состоянии, близком к настоящему отчаянию, сидел я у окна, безотчетно глядя на темные окна дома напротив.
Вдруг показалось мне, что там, в окне второго этажа, аккурат напротив моего окна, мигнул огонек. Мигнул очень слабо — словно бы кто чиркнул спичкой, да не зажглась она. Я даже не был уверен в том, что видел этот огонек наяву, что он мне не померещился.
Едва я успокоился, не заметив более никакого движения в окне напротив, как огонек мигнул вновь.
Неприятная волна слабости прошла по моему телу — такое порой чувствовал я когда-то, давным-давно, в траншее севастопольского бастиона. Теперь я почти не сомневался, что за мною следят. Стараясь двигаться так, чтобы соглядатай, сколь бы зорким он ни оказался, не мог этого заметить, я переместился к краю окна. Вряд ли незнакомец собирался лишить меня жизни. Да и как бы он мог это сделать? Выстрелить из карабина? Но что мешало ему выстрелить, пока голова моя торчала в окне без малого час? Нет, скорее он только следил за мною.
Или за моим молодым другом — хозяином жилища.
Мне тут же вспомнилось нападение, которому мы подверглись в трактире. И еще я подумал о негласном полицейском надзоре, учиненном над Ульяновым. Но последнюю мысль я тотчас отмел: в самом деле, вряд ли надзор, тем более негласный, предполагается и ночью тоже. Нет, я склонялся к тому, что за нами следит неведомый злодей, делинквент, убийца!
Словом, взыграл во мне старый боевой дух. И кроме того — что греха таить! — закралась в голову одна мыслишка. Вот сейчас я сам, собственными руками схвачу неведомого злоумышленника — и тем спасу дочь. Тогда ничья помощь мне более не понадобится! Родительское тщеславие? Да, тщеславие. Уязвленная родительская гордость? Пусть так! Не самые героические чувства, но именно они заставили меня, как написал бы Эмиль Габорио, выйти на тропу ночной авантюры.
Прислушавшись и убедившись, что Владимир мой спит — во всяком случае не слышно было в его комнате шагов или какого другого движения, — я быстро сменил бархатную куртку на пиджак, а домашние атласные штаны на драповые брюки, натянул на ноги сапоги, в руку взял свой старый Кольт. В таком вот виде, двигаясь на цыпочках, чтобы не разбудить хозяев, я в несколько шагов преодолел прихожую, беззвучно открыл замок — и был таков.
Признаюсь честно: не будь я изрядно раззадорен рябиновкой, пары которой смешались с вполне понятным возбуждением, вряд ли я предпринял бы столь безумный поступок — ночную охоту на охотника. Но тут меня переполнял азарт именно что охотничий.
Сбежав по лестнице, я осторожно выглянул на улицу. Отсюда, из подъезда, то самое окно в доме на углу Сокольничьей было видно даже лучше, а главное — луна скрывалась за коньком крыши, и теперь я совершенно четко различал в темноте окна то разгорающийся, то гаснущий крохотный огонек — по всей видимости, соглядатай курил папиросу.
Я опустил руку с револьвером в наружный карман пиджака и вышел на Сокольничью, стараясь на сей раз производить при ходьбе изрядный шум. Я не сомневался, что соглядатай меня заметит. Дойдя до забора, огораживающего палисадник углового дома, я толкнул калитку — странно, что она не была заперта на ночь; ах, ну да, ведь соглядатай тоже ею воспользовался! — вбежал во двор, тотчас завернул вправо и прижался к решетке, выбрав место, совершенно лишенное лунного света.
Расчет мой оправдался. Прошло несколько томительных минут ожидания, и я услыхал торопливые шаги, отчетливо звучавшие в ночной тишине. Человек остановился, затем двинулся вперед — менее решительно, ежели опять-таки судить по звуку шагов.
Он прошел не более чем в двух саженях от меня и опять замер.
Я крепче сжал револьвер, осторожно выглянул из тени и тут же отпрянул. В нескольких шагах от меня, по ту сторону заборной решетки, стоял мужчина среднего роста, кряжистый, в темной одежде, скрадывавшей очертания фигуры.
Подождав немного и убедившись, что соглядатай никуда не уходит, я потянул из кармана револьвер и вновь высунулся.
Темный малый стоял неподвижно, спиной