Четвертая жертва сирени

так ведь я не красна девица, могу и с ссадиной походить.
— Во всяком случае сейчас вам непременно нужно лечь! — строго сказала она. — Ах, Николай Афанасьевич, ну что вы себе вздумали? В вашем ли возрасте бегать ночами по самарским улицам? Не знаю, что вас вызвало на эту прогулку, и уж вряд ли полная луна тому причиной, а только вам следовало бы знать, что в Самаре, при всем ее благополучии, людей безо всяких занятий просто не счесть. Нигде их так много не встречается, как в этом богоугодном городе. Причем и днем и ночью. А теперь вы и сами убедились в этом — едва вышли ночью на улицу, как тут же получили дулдышкой по лбу. Немедленно ложитесь…
— Он ляжет, ляжет, — быстро заговорил Владимир. — Ты иди, Аннушка. Надо же, как ты быстро во всем разобралась. Дулдышка… — Он хмыкнул. — Ступай, Аннушка. Гаси лампы и ступай. Тебе вставать рано. Я позабочусь о Николае Афанасьевиче, все будет хорошо.
Анна Ильинична еще раз окинула меня внимательным взглядом, с сомнением покачала головой, но брата послушала — затушила лампы в прихожей и кухне и ушла к себе. А мы с Владимиром прошествовали в его кабинет.
Висячая лампа здесь не горела. Тот свет, что я видел с улицы, был сиянием лампы под зеленым стеклянным колпаком, стоявшей на письменном столе. Ее горелка тихонько гудела, напоминая звук где-то далеко летающей мухи.
Владимир усадил меня на диван, позаботившись, чтобы я устроился как можно удобнее, сам сел напротив за стол.
— Володя, — сказал я. — Я видел этого соглядатая. На пароходе. На «Суворове». Он был матросом. А потом…
— Погодите, Николай Афанасьевич! — Владимир поднял руку. — Давайте-ка все по порядку. О каком соглядатае вы говорите? Что за шпион у нас тут обнаружился?
— Да, действительно… Шпион… — Я смешался. — Простите, Володя. Так вот, я обнаружил нынче соглядатая. Он расположился в доме напротив и, стоя у окна, курил папиросу. Именно огонек-то я поначалу и углядел…
Далее я по возможности обстоятельно поведал моему молодому другу все недавние перипетии. Он слушал внимательно, и по мере рассказа его лицо становилось все серьезнее.
— А когда он обратил ко мне свою физиономию, — закончил я, — то узнал я того самого матроса. Того самого, Володя!
Ульянов кивнул.
— И еще одно, — добавил я. — Помните, я вам сказал, что в трактир кто-то заглядывал? Ну, тогда, помните? Когда горчишники на нас налетели. Когда вы их поджечь хотели. Помните?
Владимир снова кивнул.
— Так вот, — сказал я, изо всех сил сдерживая вновь охватившую меня лихорадку, — мне кажется, что в трактир заглядывал тоже он. Этот самый матрос.
— Батраковец, — поправил Владимир.
— Что? А, ну да, конечно… — Неясная мысль мелькнула у меня в голове. Столь неясная, что я никак не мог ухватить ее. — Володя… — Я почувствовал себя словно в падении. — Послушайте, друг мой, а ведь не только нынче и не только в трактире видел я этого душегуба. И не только на пароходе. Видел я его где-то еще, только вот никак не могу припомнить, где. Но точно, что здесь, в Самаре…
Владимир подался вперед и остро заглянул мне в глаза.
— Где же? — требовательно спросил он. — Вспоминайте, вспоминайте!
Я виновато покачал головой.
— Не могу. Все путается. Но я вспомню, обязательно вспомню. Вот только отдохну… Да уж, никакой он не матрос. Я, когда огонек в окне увидел, сначала подумал — может, это надзор? Ну, негласный надзор, который над вами установлен…
Владимир усмехнулся.
— То-то и оно, что негласный! — заметил он. — А это значит — не должен поднадзорный его наблюдать или какое-то жизненное неудобство от него испытывать… — Он подошел к окну, выглянул наружу.
— Из того дома, говорите? Ну да, там одна квартира во втором этаже пустая, сдается, но жильцов пока не нашлось. Стало быть, они ею и воспользовались.
— Они? — переспросил я. — Почему вы говорите — они, а не он?
Владимир вернулся на свое место. Помолчал немного, пристально на меня посмотрел.
— Потому что цветы, — ответил он. И повторил:
— Цветы, Николай Афанасьевич. В них все дело.

Признаюсь, эти слова привели меня в некоторое замешательство. Мне даже показалось, что я ослышался. Но нет — Владимир повторил еще раз: «Потому что цветы».
И я понял, что ни за какие коврижки медовые не уйду сейчас спать, хоть и показывали стенные часы ни много ни мало — половину третьего ночи, — а только что пережитые похождения исполнили меня свинцовой усталостью.
В окно было видно, что небо на востоке начало