Четвертая жертва сирени

ведь не только в том, как написано, но и в том, что написано. А слово «Алакаевка» означает, что Аленушка…
— Скрывается именно там, на хуторе у моей матушки! — подхватил Владимир. — Мы здесь ломаем головы, где может находиться Елена Николаевна, а она все это время ждет, когда же мы догадаемся до ее простого секрета и приедем к ней на помощь. Надо ведь! Я же с ней, наверное, днями разминулся. Мы с Аннушкой приехали в Самару восьмого июня, в пятницу. Елена Николаевна исчезла шестого июня… Странно… — Владимир задумался и побарабанил пальцами по столу. — Тайная надпись адресовалась явно мне. Значит, Елена Николаевна знала, что я в Самаре, а не в Алакаевке. Но откуда она могла это знать?… И еще одна странность. За две недели, прошедшие с ее исчезновения, Елена Николаевна не подала ни единой весточки. И матушка моя ни слова мне не прислала — мол, здесь Елена Ильина, жива-здорова… Есть только один способ ответить на все вопросы. А главное — увидеть Елену Николаевну и выручить ее! И способ этот…
Владимир взглянул на стенные часы. Они показывали без четверти двенадцать. Я воспользовался заминкой, чтобы продолжить фразу.
— И способ этот, — сказал я, поднимаясь с дивана, — немедленно отправиться в Алакаевку!
В этот самый момент кто-то позвонил в дверь.
Я давно уже для себя отметил, что Жизнь, если ее воспринимать как живое существо, — особа, склонная к театральным эффектам. Совпадения вещей и явлений, событий и эпизодов порой настолько характерны, что кажется, хоть на сцену выноси — и то публика освистает, заявив, что в действительности, мол, так не бывает. А это и есть действительность. Это и есть Жизнь, с ее провинциальной драматургией.
Владимир вышел в прихожую и через несколько мгновений вернулся в сопровождении визитера, которого я ждал менее других. Судя по удивлению, сквозившему во взгляде Владимира, для него сей визитер также был нежданным.
Почтил же нас своим приходом не кто иной, как мой зять Евгений Александрович Пересветов.
Внешность Евгения Александровича являла собою разительную противоположность той печальной картине, какую мы увидели в доме Константинова в день моего появления в Самаре. Гладко выбритые щеки и подбородок, волосы расчесаны на аккуратный косой пробор. Воротничок свежайшей белизны охватывал шею. Сюртук из лодзинского трико тоже был чист и выглажен, а башмаки, казалось, только минуту назад, буквально за дверями, были доведены до зеркального блеска.
Пересветов предстал перед нами трезвым и серьезным. Правда, глаза немного ввалились и были обрамлены темными кругами, что, впрочем, не портило общего положительного впечатления от всего облика. Невольно взглянул я на его правую руку, многочисленные порезы и ушибы которой настолько напугали меня тогда. Сейчас рука выглядела вполне здоровой — не считая крошечного кусочка гуммозного пластыря на указательном пальце.
Господин Пересветов был покоен. Только негромкое постукивание трости выдавало внутреннее напряжение. Сев на предложенный стул, он некоторое время осматривался — с видом человека, желавшего сказать что-то важное, но не успевшего приготовить нужные слова. Увидев на стене зеркало, Евгений Александрович вгляделся в него, и, видимо, что-то в отражении ему не понравилось. Извинившись, он встал, покосился еще раз на зеркало, затем на стол и пересел на другой стул, подальше. Признаюсь, я так и не понял этого маневра.
Владимир, не сводя внимательных глаз с нашего гостя, обошел письменный стол и сел в привычное свое кресло, так что теперь он оказался как раз напротив Евгения Александровича. Я же сидел, как легко догадаться, на диване. Пересветов поерзал на стуле и подвинулся вместе с ним таким образом, чтобы глядеть прямо на меня.
Решив, по всей видимости, что молчание чрезмерно затягивается, Евгений Александрович негромко кашлянул, после чего заговорил учтивым тоном — опять-таки ничем не напоминавшим странную манеру общения, неприятно поразившую меня в прежнюю нашу встречу.
— Николай Афанасьевич, я непременно хочу переговорить с вами по чрезвычайно важному делу, — сказал он. — Да вы и сами, я полагаю, вполне догадываетесь, по какому.
Владимир сделал вид, что приподнимается из кресла.
— Нет-нет, — поспешно произнес Пересветов, — это даже хорошо, что вы, молодой человек, будете присутствовать. Вы ведь, сколько я знаю, знакомы с господином Хардиным, присяжным поверенным окружного суда? Это отлично. Просто замечательно…
Владимир немедленно принял прежнюю позу, а Евгений Александрович продолжил, вновь обращаясь ко мне:
— Прежде всего хочу принести свои извинения за то, что встретил вас в своей квартире в столь… гм-гм… сомнительном виде.