Четвертая жертва сирени

что дело все-таки может дойти до суда, то, разумеется, лучшего кандидата для защиты Елены Николаевны вряд ли удастся найти.
— Сегодня и завтра я свободен от службы, — заявил Пересветов тотчас. — В отделении железной дороги с пониманием отнеслись к моим обстоятельствам. Мне кажется, что откладывать не стоит. Сегодня я намереваюсь быть в окружном суде, а завтра, если вы мне поможете, я буду рад нанести визит господину Хардину прямо с утра. Часу в одиннадцатом, к примеру.
— В таком случае завтра… — начал было я, но тут же спохватился, вспомнив о том, что нам открылось сегодня. — Нет, завтра нас, возможно, не будет в Самаре.
Владимир вздернул брови и с холодным удивлением посмотрел на меня. Я стушевался.
— Словом, при первой же возможности мы переговорим с господином Хардиным… — пробормотал я. — То есть, господин Ульянов переговорит… Мы можем быть вполне уверенными, что Андрей Николаевич не откажет…
Если Пересветов и был раздосадован таким поворотом разговора, то виду не подал. Он поднялся со стула, коротко поклонился сначала мне, затем Владимиру.
— Что же, в таком случае жду от вас вестей, — сказал он. — Засим позвольте отбыть. Прямо от вас я направляюсь в окружной суд.

Едва за Пересветовым закрылась входная дверь, как я вскочил и забегал по кабинету, чувствуя необыкновенное возбуждение.
— Володя, надо срочно собираться. Едем в Алакаевку, едем безотлагательно! Аленушка сколько дней там нас ждет…
— Конечно, едем, Николай Афанасьевич, — деловито откликнулся Владимир. — И тем более безотлагательно, что беседу с Евгением Александровичем вы повели не самым лучшим образом.
Я остановился и замер столбом посреди комнаты.
— Что значит — не самым лучшим образом? Что вы имеете в виду, Володя? Я как-то не так себя выставил?
— Ну, скажем… — Владимир возвел очи к потолку. — А впрочем, нет, ничего. Извините, Николай Афанасьевич, это я неправильно выразился. Одно слово — едем. — Он встал из-за стола. — Путь неблизкий, поэтому соберитесь тщательно, но берите в дорогу только самое необходимое. Надеюсь, вы не потащите с собой чемодан?
Я даже руками замахал.
— Бог с вами, Володя! Какой чемодан?! Я, может, и деревенский анахорет, но что такое путешествие, представляю себе вполне хорошо. Дорожного баула будет достаточно.
Я пробежал в свою комнату и принялся перебирать вещи, откладывая в одну сторону ненужное, а в другую важное. Проверил деньги — хватит ли на непредвиденные расходы. Осмотрел Кольт, поместил его в ящик, а ящик упокоил, как и раньше, на дно баула. Сверху положил запасные сорочки, нижнее белье, несколько верхних вещей, нитяные и шерстяные носки, несессер с бритвой и прочими принадлежностями. Какие-то вещи я вынимал и отставлял, потом снова вкладывал, над какими-то вещами задумывался — пригодятся ли? Словом, обуяла меня дорожная лихорадка. Только дорожная ли? Нервы, которые последние дни и без того были что расхлябанные струны, сейчас бились так, словно на них мараковал гитарист, пришедший в вдохновенный вид, а дрожь во всем теле была такая, будто ехал я на линейке по гигантскому стирному вальку.
Между тем Жизнь, которую я давеча назвал провинциальным драматургом, не прохлаждалась где-то в воздусях, а просто-таки драконом лезла на нашу маленькую сцену. Не прошло и четверти часа после ухода Пересветова, как в квартиру Ульяновых пожаловал еще один визитер, и визит этот имел характер совсем уж скверной и дешевой пиесы.
Снова позвонили в дверь. Спустя несколько секунд в прихожей послышались голоса — сначала мужской, низкий и напористый, затем женские, Анны Ильиничны и Раузы, потом снова мужской. До меня долетели звуки какой-то возни, шорох, шуршание, наконец, громкий стук уверенных шагов, где-то распахнулась дверь, и внушительный бас возвестил:
— Милостивый хосударь!
Я, уже переодетый в дорожное, вышел из своей комнаты. В дверном проеме ульяновского кабинета, заслоняя свет, высилась фигура Григория Витренко. Посреди прихожей, скрестив руки на груди, стояла Анна Ильинична с самым недовольным выражением лица. Рауза, как мышка, шмыгнула в кухню.
Пришелец, тяжело ступая, прошел в кабинет; я последовал за ним. Владимир тоже занимался сборами. На маленьком столике возле дивана стоял раскрытый и почти доверху наполненный вещами саквояж. Ульянов захлопнул его, щелкнул замочками и, повернувшись к двери, с интересом воззрился на инсургента.
— Милостивый государь! — повторил Витренко. Он был все в той же косоворотке,