Тихую провинциальную жизнь деревушки Три Сосны, что в Квебеке, нарушает убийство бывшей школьной учительницы Джейн Нил. От рождения и до самой смерти прожила она здесь. Все ее знали, все любили… Или не все? И почему выбрано столь непривычное орудие убийства — классический охотничий лук? Это не единственная загадка, которую предстоит разгадать. Ни разу за всю свою долгую жизнь Джейн Нил не пускала друзей дальше кухни. Что же она скрывала? Странные обстоятельства… Странная жизнь… Странная смерть…
Авторы: Пенни Луиза
девочка бежала к ней, чтобы обнять и утешить. Руфь как зачарованная стояла перед стеной, разрисованной Джейн.
Руфь продекламировала стихотворение шепотом, но замершая комната услышала ее.
— Лью Хант. «Рондо». Это единственные стихи, о которых я жалею, что не я их написала. Не думала, что Джейн запомнила, как мы впервые встретились, не думала, что для нее это имело какое-то значение. Это был мой первый день в школе. Мой отец начал работать на здешней мельнице. Мне только что исполнилось восемь лет, я была новенькой в классе, высокой и нескладной, и даже тогда не слишком приветливой. Но когда я вошла в здание школы, дрожа от страха, Джейн встала с места, прошла по проходу между партами и поцеловала меня. Она даже не знала меня, но для нее это не имело значения. Джейн поцеловала меня во время первой нашей встречи.
Руфь, с блестящими как льдинки голубыми глазами, глубоко вздохнула, потом пристально и неторопливо оглядела комнату. Медленно покачала головой и прошептала;
— Это невероятно. Ох, Джейн, мне так жаль.
— Жаль чего? — тут же спросил ее Гамаш.
— Жаль, что она не понимала, что мы любили ее так сильно, что она могла бы доверить нам все это. Жаль, что она считала, будто должна скрывать от нас свое творчество. — Руфь рассмеялась, но в смехе ее не было веселья. — А я-то считала себя единственной страдалицей. Господи, какая же я дура!
— Я думаю, что ключ к убийству Джейн где-то здесь, — заявил Гамаш, наблюдая, как пожилая женщина, хромая, обходит комнату. — Я думаю, ее убили из-за того, что она намеревалась показать эти рисунки остальным. Не знаю, почему, но тут вам и карты в руки. Вы знали ее всю жизнь, и теперь я хочу, чтобы вы сказали, что здесь видите. Что производит на вас самое глубокое впечатление, какие характеры вы здесь видите, чего вы не видите…
— Можно подняться наверх, а то здесь и смотреть особенно не на что, — сказала Клара и заметила, что Бен поморщился.
— Не знаю, — ответила Руфь. — Предполагалось, что я выступлю перед комитетом ООН. И еще, Клара, разве ты отказываешься от Нобелевской премии?
— Нет, не отказываюсь, она присуждена мне в области изобразительного искусства.
— Я отменил обе номинации, — заявил Гамаш и отметил про себя, что маленькая Руфь Зардо дурно влияет на Клару.
Обе улыбнулись и кивнули. Бен и Клара снова поднялись на второй этаж, а Руфь медленно двинулась вдоль стен, рассматривая изображения, время от времени негромкими восклицаниями выражая свое восхищение, когда какой-либо рисунок казался ей особенно удачным. Гамаш уселся в глубокое кресло у камина и попытался раствориться в комнате.
Вечером Сюзанна заехала за Маттью к его сестре в Ковансвилле, у которой он оставался до тех пор, пока прокуратура провинции не закончила расследование. Даже при том что Филипп отказался от выдвинутого обвинения в оскорблении действием, сотрудники прокураторы обязаны были предпринять все предписанные законом меры. Но они ничего не обнаружили. В глубине души Маттью испытывал разочарование. Не оттого, конечно, что был оправдан и с него сняли все обвинения. Но поскольку пострадали почти все замешанные в этом деле, ему хотелось, чтобы работники прокуратуры выступили с публичным заявлением, что он — прекрасный отец. Добрый, сострадательный, понимающий и твердый родитель. Любящий отец.
Он давно простил Филиппа, ему даже не хотелось знать, почему сын поступил именно так. Но сейчас, стоя в кухне, которая видела столько счастливых дней рождения, восхитительных рождественских торжеств, была сценой для раздачи трогательных подарков и поедания тортов
