Что скрывал покойник

полиция. Канцелярия французского языка. Меня дискриминируют. С такой постановкой вопроса согласен даже Верховный суд. А я хочу говорить по-английски, старший инспектор.
— Вы говорите по-английски. И я тоже. И мои офицеры. Нравится вам это или нет, мистер Хедли, но английский пользуется в Квебеке уважением.
— Не всегда. И далеко не все его уважают.
— Верно. Как верно и то, что не все с уважением относятся к офицерам полиции. Такова жизнь.
— Вас не уважают из-за ваших действий, из-за того, что полиция Квебека натворила в прошлом. А нас не уважают только за то, что мы англичане, за то, что мы говорим по-английски. Это не одно и то же. Вы имеете представление о том, насколько изменилась наша жизнь за последние двадцать лет? О всех тех правах, которых мы лишились? Сколько наших друзей, соседей и родственников уехали из-за царящих здесь драконовских законов? Моя мать практически не говорила по-французски, зато я владею двумя языками. Мы стараемся, инспектор, стараемся изо всех сил, но англичане по-прежнему остаются изгоями. Нас винят во всех смертных грехах. Tete carree

. Нет, — Бен Хедли кивнул в сторону трех мощных сосен, лениво раскачивающихся на ветру, — я предпочту сражаться за личное, а не коллективное.
В этом, как прекрасно понимал Гамаш, и заключалась принципиальная разница между англо- и франкоговорящими квебекцами, между англофонами и франкофонами; англичане верили в права личности, а французы считали, что должны защищать коллективные права. Защищать свой язык и культуру.
Это был знакомый и далеко не всегда корректный спор, но он редко сказывался на личных взаимоотношениях. Гамаш вспомнил, как несколько лет назад прочел в монреальской газете Montreal Gazette статью одного обозревателя, в которой тот писал, что Квебек живет реальностью, а не политическими бумажными дебатами.
— Все течет, все изменяется, мистер Хедли, — осторожно произнес Гамаш, надеясь ослабить напряжение, которое внезапно сгустилось над их маленькой садовой скамейкой. Франко-английские дебаты в Квебеке разводили людей по разным полюсам. Гамаш считал, что лучше всего оставить эти споры политикам, которым больше нечем заняться.
— В самом деле, старший инспектор? Вы верите, что мы действительно становимся более цивилизованными? Более терпимыми? Менее склонными к насилию? Если бы порядок вещей и в самом деле изменился, вас бы здесь не было.
— Вы явно имеете в виду смерть мисс Нил. Вы считаете, произошло убийство? — Гамаш задал этот вопрос и самому себе.
— Нет, не считаю. Но я знаю, что тот, кто поступил так с ней, намеревался совершить убийство сегодня утром. По меньшей мере, убийство ни в чем не повинного оленя. Это совсем не цивилизованный поступок. Нет, инспектор, люди не меняются. — Бен опустил голову и принялся играть поводком, который держал в руках. — Впрочем, я, наверное, ошибаюсь. — Он взглянул на Гамаша и обезоруживающе улыбнулся.
Гамаш разделял чувства Бена относительно охоты, зато был с ним в корне не согласен в отношении людей. Тем не менее их разговор позволил выяснить кое-что, а ведь в этом, собственно, и заключалась его работа.
Расставшись с Бювуаром, в течение следующих двух часов он был очень занят. Вместе с Питером Морроу и Беном Хедли он побывал в церкви, где Питер сообщил трагическое известие своей жене. Гамаш наблюдал за этой сценой, стоя у двери: ему нужно было увидеть, как она отреагирует, и еще он не хотел им мешать. Он оставил супругов, а сам вместе с мистером Хедли направился по дороге в деревню.
Старший инспектор попрощался с Беном Хедли на околице и направился прямиком в бистро. Найти его оказалось достаточно просто — здание украшали бело-голубые навесы и тенты, а на тротуаре стояли круглые деревянные столы и стулья. Несколько человеком потягивали кофе, не сводя с него глаз, пока он шагал в сторону бистро по улочке Коммонз.
Как только глаза его привыкли к полумраку, царившему внутри, он увидел не одну большую комнату, как ожидал, а целых две. В каждой был свой открытый камин, в котором уже весело трещал огонь. Стулья и столы являли собой разнокалиберный набор антикварной мебели. Кое-где у столов стояли кресла с выцветшей обивкой, на которой еще можно было разобрать фамильные гербы и девизы. Все предметы обстановки выглядели так, словно находились здесь с незапамятных времен, с самого рождения. В свое время он достаточно долго занимался охотой за антиквариатом, чтобы отличить настоящую вещь от подделки, и сразу понял, что алмазная гравировальная игла в углу в окружении бокалов, фужеров и столовой посуды представляет собой подлинную находку. В углу