Что скрывал покойник

искусству выбирать, когда и с кем вступать в схватку. Странным образом жизнь представляется мне одним сплошным сражением.
— Получается, мне следует ожидать дальнейших выходок в том же духе?
— Без сомнения. Но в окопах вы будете не одиноки. И я обещаю больше не размахивать тростью. По крайней мере, в вашем присутствии.
Арман Гамаш откинулся на спинку стула, и в этот момент прибыли скотч и его cafe au lait и сладости. Он принял их и с достоинством обратился к Руфи:
— Трубочку, мадам?
Руфь взяла самую большую из них и моментально откусила кончик у красной конфеты.
— Как это случилось? — спросила она.
— Похоже на несчастный случай во время охоты. Но не знаете ли вы кого-нибудь, кто мог желать смерти вашей подруге?
Руфь рассказала Гамашу о мальчишках, швырявшихся навозом. Когда она закончила, Гамаш спросил:
— Как по-вашему, для чего подросткам было убивать ее? Я согласен с вами, их поступок достоин осуждения, но ведь она уже выкрикнула их имена вслух, так что убийство не имело никакого смысла. Какой в этом толк?
— Месть? — высказала предположение Руфь. — В этом возрасте унижение может показаться смертельным оскорблением. Разумеется, они намеревались унизить Оливье и Габри, но вышло так, что они поменялись ролями. А задирам не очень-то нравится получать сдачу той же монетой.
Гамаш кивнул. Это было вполне возможно. Впрочем, если только вы не психопат, месть должна была принять другую форму, отличную от хладнокровного убийства.
— Как давно вы были знакомы с миссис Нил?
— Мисс. Она никогда не была замужем, — поправила его Руфь. — Хотя однажды это чуть было не случилось. Как же его звали? — Она задумалась, перебирая поблекшие страницы своей памяти. — Энди. Энди Сельчук. Нет. Зель… Зель… Зелински. Андреас Зелински. Это было давным-давно. Лет пятьдесят тому назад, может, даже больше. Не имеет значения.
— Пожалуйста, расскажите мне об этом, — попросил Гамаш.
Руфь согласно кивнула головой и рассеянно помешала скотч лакричной трубочкой.
— Энди Зелински был лесорубом. На этих холмах уже которую сотню лет валят лес. Впрочем, большинство вырубок уже закрылись. Энди работал в Монт-Эко на лесозаготовительном предприятии Томпсон. Эти работяги никогда не отличались кротким нравом. Они работали семь дней в неделю на холмах, спали на голой земле, терпели бури и ураганы, в сезон спасались от медведей, а мошкара, должна быть, буквально сводила их с ума. Они мазались медвежьим жиром, чтобы отпугивать клопов и прочую кровососущую нечисть. Они больше боялись мошкары, чем барибалов

. Иногда на уик-энды они выходили из леса, похожие на живые отбросы.
Гамаш внимательно слушал. Ему было по-настоящему интересно, хотя он и не был уверен, что рассказ имеет какое-либо отношение к расследованию.
— Однако на предприятии Кей Томпсон все обстояло по-другому. Не знаю, как ей это удавалось, но она умудрялась держать этих парней в руках. Никто из них не осмеливался ссориться с Кей, — с восхищением заключила Руфь. — Энди Зелински со временем стал бригадиром. Он был прирожденным лидером. Джейн влюбилась в него, хотя, должна признаться, почти все мы сходили по нему с ума. Эти его здоровенные ручищи и обветренное лицо… — Гамаш почувствовал, что сейчас она не видит его; мыслями Руфь унеслась в далекое прошлое. — Он был крупным мужчиной, но при этом нежным. Нет, не так, это неподходящее слово. Порядочным, вот. Он мог быть жестким, даже жестоким иногда. Но не злобным. И еще он был чистым. Он него пахло мылом «Айвори». Он приходил в город вместе с другими лесорубами с лесопилки Томпсон, и они отличались от прочих тем, что от них не воняло протухшим медвежьим жиром. Кей, должно быть, драила их щелоком.
Гамаш подумал о том, что как же низко была опущена планка, если для того, чтобы понравиться женщине, мужчина всего лишь не должен был пахнуть медвежьим жиром.
— И вот на танцах в честь открытия окружной ярмарки Энди выбрал Джейн. — Руфь умолкла, погрузившись в воспоминания. — Все равно не понимаю, — призналась она. — Я хочу сказать, Джейн была славненькой и все такое. Мы все любили ее. Но, откровенно говоря, она была страшной, как смертный грех. Вылитое пугало.
Руфь громко расхохоталась, так ее развеселил созданный ею образ. Впрочем, она была права. У молоденькой Джейн было вытянутое лицо, которое, казалось, мчится впереди нее, словно тянется за чем-то, длинный нос и скошенный подбородок. Кроме того, она страдала близорукостью, хотя ее родители наотрез отказывались признать, что могли произвести на свет ребенка, который не был совершенством, и посему просто не обращали